Назад Вперед

Переводы текстов English Михеева 11 класс Unit 2 12


1. Франческо Бартоломео Растрелли был российским архитектором итальянского происхождения. Он развил легко узнаваемый стиль позднего Барокко.
Его основные работы, включая Зимний Дворец на реке Неве и Екатерининский дворец в Царском Селе, известны своей экстравагантной роскошью и изобилием художественного декора.
Растрелли был назначен на должность старшего архитектора при дворе в 1730. Его работы завоевали расположение императрицы Анны и императрицы Елизаветы. Новая императрица Екатерина не одобрила причудливую архитектуру, посчитав ее старомодной, и пожилой архитектор должен был удалиться в Курляндию, где он контролировал украшение герцогских дворцов. Площадь перед женским монастырем в Смольном носит имя Растрелли с 1923.
2. Матвей Федорович Казаков был российским неоклассическим архитектором. Он был одним из самых влиятельных русских архитекторов во времена господства Екатерины II.
Казаков оформил многочисленные частные квартиры, два королевских дворца, две больницы, Московский университет и Кремлевский Сенат. Казаков родился в Москве в 1738 и умер в 1812 в Рязани.
Когда ему было двенадцать лет, он поступил в архитектурную школу Дмитрия Ухтомского, где он работал и учился. Вместо того, чтобы уехать в Италию изучать итальянскую классику, Казаков изучал своим ремеслом - реставрацией реликвий - и никогда не уезжал далеко от Москвы. Многочисленные частные дома, построенные Казаковым, буквально образовали целый город к 1812 году. Они представляли собой очень простые классические сооружения. "Москва Казакова" сгорела в огне 1812 года. Несколько сохранившихся зданий были позже изменены, восстановлены или снесены.
3. Василий Иванович Баженов родился в 1737 и умер в 1799.
В России 18-ого столетия архитектура была, возможно, наиболее процветающим видом искусства и Баженов был, конечно, одним из ведущих архитекторов того времени. Баженов получал формальное образование В Европе, учился во Франции и Италии.
Когда он вернулся в свою родную Москву, он нашел там применение своему таланту и стремлениям. Он должен был восстановить Кремль. Этот проект не был закончен. Екатерина приказала остановить работу. Не было денег. Больше десяти лет Баженов строил Царицино. Но Императрице не нравилось поместье. Красивые маленькие здания казались ей слишком маленькими и уединенными — на бумаге все выглядело более внушительно. Она приказала восстановить Царицино.

4. Андрей Никифорович Воронихин родился на Урале. Его родители были крепостными графа А. С. Строганова. В возрасте 13 - 14 лет он начал проявлять настоящий интерес к архитектуре. Его способности были замечены, и его отправили в Москву для дальнейшего образования. Он присоединился к архитектурной команде В. И. Баженова. М. Ф. Казаков предсказывал блестящее будущее Воронихина.
Согласно сохранившимся документам, мы можем предположить, что Воронихин принял участие в росписи передней части Троице-Сергиевой Лавры в 1778. 1800 год был поворотным моментом в его жизни: архитектурный дизайн Казанского Собора был одобрен.
5. Алексей Викторович Щуссев был тем российским архитектором, работы которого могут быть расценены как переход от архитектуры Российской Империи к стилю коммунистической России. Он учился у Леона Бенойса и Ильи Репина. С 1894 по 1899, он путешествовал по Северной Африке и Средней Азии. Он был также прилежным последователем старого российского Искусства.
После краткого периода экспериментов в стиле неоклассицизма Щуссев перешел к конструктивизму в 1920-ых. Он проектировал
Казанскую Железнодорожную станцию, Мавзолей Ленина и Гостиницу "Москва" в Москве. После окончания работы над Мавзолеем Щуссева стали почитать правительственные власти.
В 1926 он был назначенным директором Третьяковской галереи. Он был назначен главой группы, которая проектировала крупнейшие мосты и жилые комплексы в Москве. Щуссев умер спустя четыре года после окончания Второй мировой войны.
6. Франц Осипович Шехтел (1859 — 1926) родился в Санкт-Петербурге. Его архитектурное образование был неполным. Когда он был молодым, он был оформителем сцены и книг. Автор многочисленных особняков, павильонов на международных выставках, промышленных зданий и конструкций, Шехтель спроектировал Ярославскую Железнодорожную станцию в Москве.
В число его лучших работ входит особняк промышленника Рябушинского, построенного в 1900 — 1902. Конфигурация здания такова, что случайный наблюдатель затруднится сказать, сколько этажей имеет здание.

Английская версия текстов, переведенных выше:
1. Francesco Bartolomeo Rastrelli was a Russian architect of Italian origin. He developed an easily recognisable style of late Baroque.
His major works, including the Winter Palace on the Neva River and the Catherine Palace in Tsarskoye Selo, are famed for extravagant luxury and opu¬lence of decoration.
Rastrelli was appointed to the post of senior court architect in 1730. His works found favour with Empress Anna and Empress Elizabeth. The new Empress Catherine dismissed baroque architecture as old-fashioned, and the aged architect had to retire to Courtland where he supervised decora¬tion of the ducal palaces. The square before the Smolny convent bears Rastrelli's name since 1923.
2. Matvey Fyodorovich Kazakov was a Russian Neoclassicist archi¬tect. He was one of the most influential Muscovite architects during the reign of Catherine II.
Kazakov completed numerous private residences, two royal palaces, two hospitals, Moscow University and the Kremlin Senate. Kazakov was born in Moscow in 1738 and died in 1812 in Ryazan.
When he was twelve, he joined the architectural school of Dmitry Ukhtomsky where he worked and stud¬ied. Instead of going to Italy to study Italian classics, Kazakov learned his trade repairing relics and never trav¬elled far from Moscow. Numerous private houses built by Kazakov literally shaped the city before 1812. Those were very simple classicist structures. "Kazakov's Moscow" disappeared in the fire of 1812. The few surviving houses were later altered, rebuilt or torn down.
3. Vasily Ivanovich Bazhenov was born in 1737 and died in 1799.
In the Russia of the 18th century the architecture was, perhaps, the most prospering kind of art and Bazhenov was certainly one of the leading archi¬tects of that time. Bazhenov received formal European education, studied in France and Italy.
When he returned to his native Moscow he found there the work to his talent and aspirations. He was to reconstruct the Kremlin. This project was not finished. Catherine ordered to stop the work. There was no money. For more than ten years Bazhenov had been building Tsaritsyno. But the Empress didn't like the manor. Beautiful small houses seemed to her too small and close — on paper every¬thing looked more impressive. She ordered to reconstruct Tsaritsyno.
4. Andrei Nikiforovich Voronikhin was born in Ural. His parents were serfs of Count A. S. Stroganov. At the age of 13—14 he began to show real inter¬est in architecture. His abilities were noticed and he was sent to Moscow for further education. He joined the architectural team of V. I. Bazhenov. M. F. Kazakov predicted Voronikhin's bright future.
According to the remaining docu¬ments, we can assume that Voronikhin took part in painting of hallway of Troitse-Sergieva Lavra in 1778. The year of 1800 was a turning point in his life: architectural design of the Kazan Cathedral was approved.
5. Alexey Viktorovich Shchussev was that Russian architect whose works may be regarded as a bridge connecting the architecture of Imperial Russia with the style of Communist Russia. He studied under Leon Benois and Ilya Repin. From 1894 to 1899, he trav¬elled in North Africa and Central Asia. He was also a diligent student of Old Russian Art.
After briefly experimenting with Neoclassicism, Shchussev turned to Constructivism in the 1920s. He designed the Kazan Railway Station, Lenin Mausoleum, and the Hotel Moskva in Moscow. After the mau¬soleum commission, Shchussev was cherished by the government authori-ties.
In 1926, he was nominated director of the Tretyakov Gallery. He was appointed head of the group that designed major bridges and apartment complexes in Moscow. Shchussev died four years after the end of World War II.
6. Frants Osipovich Shekhtel (1859—1926) was born in St. Petersburg. His educa¬tion in architecture was incomplete. When he was young he was a stage- painter and a book designer. Author of numerous mansions, pavilions at inter¬national exhibitions, industrial build¬ings and structures, Shekhtel designed the Yaroslavsky Railway Station in Moscow.
His best works include the mansion of the industrialist Ryabushinsky built in 1900—1902. The configuration of the building is such that a casual observer is at a loss to say how many storeys the building has.

Переводы текстов English Михеева 11 класс Unit 2 14


Микеланджело как архитектор
Микеланджело Буонарроти сегодня больше всего известен как скульптор, живописец и чертежник. Немногие посетители Сикстинской Капелла в Ватикане знают о его огромном вкладе в окончательный дизайн и постройку храма Св. Петра. Из сотен тысяч людей, которые приходят, чтобы увидеть его "Давида" в Академии во Флоренции, только несколько будут знать о существовании его Библиотеки Св.Лаврентия в том же самом городе — здания с одним из самых революционных дизайнов интерьера в архитектурной истории.
Все же флорентийский художник потратил большую част своей долгой карьеры, занимаясь архитектурой — он посвятил 18 лет одному только храму Св. Петра — чем любым другим занятием.
Микеланджело первоначально обучался на живописца, но создатель потолка Сикстинской Капеллы отрицал, что это было — или когда-либо вообще было по-настоящему — его призванием.
Точно так же, когда он был приглашен, чтобы взяться за дизайн для Библиотеки Св.Лаврентия в 1524, он предупредил: "Faro cio che io sapro, benche non sia mia professione" — я сделаю все, что я могу, хотя это не моя профессия.
Хотя художник уничтожил многие свои рисунки перед своей смертью в феврале 1564, значительное число архитектурных чертежей избежало огня. Без них мы имели бы смутное представление о его очень нетрадиционных методах работы, который привели в свою очередь к очень оригинальным архитектурным решениям.
Когда его попросили в 1515 участвовать в проектировании фасада для церкви Св.Лаврентия во Флоренции, к зданию которой была бы позже добавлена Библиотека св.Лаврентия, Микеланджело признался, что ему недоставало опыта в таком виде проектирования. Соответственно, он поспешил преодолеть это препятствие, пройдя через курс самообучения, используя по-особому так называемые Варианты проекта, древний рукописный сборник архитектурных и декоративных рисунков, с которых он скопировал классические мотивы и элементы.
Не любитель работать в команде, Микеланджело работал один, защищая свое независимое положение и никогда, как он сам говорил о себе, "никаким не живописцем или скульптором с собственной студией. " Действуя вне системы студий, его часто привлекали к проектированию оформления его собственных скульптур.
Убежденный, что понимание человеческого тела было необходимым умением в архитектуре как в изобразительном искусстве, художник приступал к дизайну произведений архитектуры почти так же, как он делал бы предварительный эскиз. Вместо того, чтобы начинать с простого наброска "идеи" и дорабатывать более подробно и точно рисунки на следующих листках бумаги, Микеланджело как правило делал начальный эскиз и затем неоднократно пририсовывал что-то поверх него, создавая своего рода многослойный рисунок, по мере того, как развивались его идеи.
Одним замечательным результатом такого подхода было то, что, попробовав различные наложенные друг на друга варианты вместо того, чтобы просто выбрать один из них, он объединял элементы нескольких, чтобы создать смешанные версии, которые были новыми и оригинальными.
Бумага была дорогая, и художник был очень практичным, таким образом, каждый используемый листок бумаги, включая его собственные
черновики писем и те письма, которые он получал от других, были покрыты с обеих сторон его рисунками.
Эффективно воспроизведя архитектурные произведения на бумаге, он затем делал модель из глины или воска точно такую же, какую он делал для скульптуры, и в этой форме он продолжал изменять дизайн. Хотя художник изучал классические здания и их декоративные элементы, его подход не был археологическим, поскольку он считал их важными средствами для окончания создания чего-то нового.
Правила, когда он с ними сталкивался, даже если они были установлены еще в античность, непременно должны были быть нарушены, а он и нарушал, часто к удивлению и испугу своих современников. Кроме того его применение скульптурных методов в моделировании зданий и его манипуляции с пространством, светом и тенью помогло сломать границу между конструкцией и художественным оформлением, придавая новое значение свободе.
Понадобилось время, чтобы полностью понять эти уроки, и причудливые строители Бернини и Борромини, родившиеся более чем через 30 лет после смерти Микеланджело, были его первыми истинными учениками.
Именно Бернини сказал о нем: "Он был великим скульптором и живописцем, но архитектором он был от Бога."

Английская версия текстов, переведенных выше:
Michelangelo as an Architect
Michelangelo Buonarroti is now most famous as a sculptor, painter and draftsman. Few visitors to the Sistine Chapel in the Vatican may be aware of his enormous contribution to the final design and completion of St. Peter's. Of the hundreds of thousands who go to see his "David" at the Academia in Florence, only a handful will even know of the existence of his Laurentian Library in the same city — one of the most revolutionary interior designs in architectural history.
Yet, the Florentine artist spent more of his long career occupied with architecture — he devoted 18 years to St. Peter's alone — than with any other pursuit.
Michelangelo had initially trained as a painter, but the creator of the Sistine ceiling denied that this was — or had ever really been — his calling.
Similarly, when invited to undertake the design for the Laurentian Library in 1524, he warned: "Faro cio che io sapro, benche non sia mia professione" — I'll do what I can, although it's not my profession.
Though the artist destroyed many of his drawings before his death in February 1564, a reasonable number of architectural drawings escaped the flames. Without them we would have little idea of his highly unconventional working methods, which pro¬duced in turn highly original architectural results.
On being asked in 1515 to collaborate on the design of the facade for the church of San Lorenzo in Florence, to which com¬plex the Laurentian Library would later be added, Michelangelo recognised that he lacked experience in this type of design. Accordingly, he hastened to put himself through a crash, teach- yourself course, making particular use of the so-called Codex Coner, a manu¬script compendium of architectural and decorative drawings from which he copied classical motifs and features.
Not a team player, Michelangelo worked alone, defensive of his indepen¬dent status and never, as he said him¬self, "the kind of painter or sculptor to keep a studio." Operating outside the studio system, he often became involved in designing the settings for his own sculptures.
Convinced that an understanding of the human body was as necessary a skill in architecture as in the figura¬tive arts, the artist tackled the design of a piece of architecture very much as he would have done a preparatory figure drawing. Rather than starting with a simple "idea" sketch, and developing more detailed and exact drawings on successive sheets of paper, Michelangelo would typically do an initial sketch and then repeatedly draw on top of it, creating a kind of multilayered drawing as his ideas advanced.
One remarkable upshot of this was that, having tried various superimposed alternatives, rather than choosing one or another, he would combine elements from several to create hybrid versions that were fresh and original.
Paper was expensive and the artist had austere habits, so every available sheet of paper, including his own draft letters and those he had received from others, was covered back and front with his drawings.
Having effectively produced architecture on the page, he would then make a clay or wax model of the kind that he would do for a sculpture, in which form he would continue to modify the design. While the artist studied classical buildings and their ornamental features, his approach was not archeological, for he saw them as essentially a means to the end of creating something quite new.
Rules, as far as he was concerned, even if laid down by the ancients, were there to be broken, and break them he did, often to the surprise and consternation of his contemporaries. Moreover, his application of sculptural methods in modelling buildings and his manipulation of space, light and shadow helped to break down the divide between structure and decoration, introducing a new sense of freedom.
These lessons took time to be fully understood, and the baroque builders Bernini and Borromini, born more than 30 years after Michelangelo's death, were his first true disciples.
It was Bernini who said about him: "He was a great sculptor and painter, but a divine architect."

Переводы текстов English Михеева 11 класс Unit 1 16


Пение "комической" песенки
(по мотивам Джерома К.Джерома) Говоря о комических песнях и партиях, я вспоминаю о довольно любопытном инциденте, в котором я
когда-то принял участие. У нас была модная и очень культурной вечеринка. Мы были в нашей лучшей одежде, мы приятно общались, и были очень счастливы — все кроме двух молодых товарищей, студентов, которые только что вернулись из Германии. Правда, мы были слишком умны для них. Наша восхитительная, но слишком уж совершенная беседа и наши первоклассные вкусы, были далеки от них. Они были неуместны здесь, среди нас. Они вообще никогда не должны были там появляться. Позже все согласились с этим.
Мы обсуждали философию и этику. Мы флиртовали с изящным достоинством. Кто-то рассказывал французское стихотворение после ужина, и мы говорили, что это красиво; а затем леди спела сентиментальную балладу на испанском языке, и этим заставила одного или двоих из нас заплакать — она была такой жалобной.
И затем те два молодых человека поднялись и спросили нас, слышали ли мы когда-либо, как господин Слоссенн Бошен (который только что приехал и находился в тот момент в комнате для ужина)поет свою длинную немецкую Комическую песню. Ни один из нас не слышал его, насколько мы могли помнить.
Молодые люди сказали, что это была самая забавная песня, которую когда-либо писали, и что, если бы нам понравится, они приведут господина Слоссенна Бошена, которого они знали очень хорошо, чтобы он спел песню. Они сказали, что никто не мог петь ее так, как господин Слоссенн Бошен; он был так серьезен на протяжении всей песни, что Вам могло показаться, будто он рассказывает трагедию, и это, конечно, делало ее еще более забавной. Именно его серьезность делала ее такой невозможно забавной.
Мы сказали, что очень хотели услышать его, что мы хотели хорошенько посмеяться; и они спустились вниз и привели господина Слоссенна Бошена.
Он, казалось, был вполне рад спеть песню, поскольку он сразу подошел и сел к фортепьяно без единого слова.
Господин Слоссенн Бошен сам аккомпанировал себе. Прелюдия совсем не была похожа на комическую песню. Из-за нее мурашки начинали бегать по коже, но мы шептали друг другу, что это немецкий метод и приготовились получить удовольствие.
Я сам не понимаю немецкий язык. Я учил его в школе, но забыл все слова из него спустя два года после того, как выпустился, и чувствовал себя гораздо лучше с тех пор. Тем не менее я не хотел, чтобы люди догадались о моем невежестве; таким образом, мне в голову пришло то, что я посчитал хорошей идеей. Я бдительно следил за двумя молодыми студентами, которые заняли место за спиной профессора. Когда они хихикали, я хихикал; когда они ревели, я ревел; и я также немного хихикал время от времени, как будто я понимал немного юмора, который не могли понять другие.
Я заметил, когда песня набирала обороты, что очень много других людей, казалось, смотрели пристально и на двух молодых людей, и на меня.
И все же тот немецкий профессор не казался веселым. Сначала, когда мы начали смеяться, выражение его лица было очень удивленным, как будто смех был самой последней вещью, которую он ожидал услышать при приветствии. Мы думали, что это очень забавно: мы говорили, что его серьезное поведение составляет половину юмора. Малейший намек о том, что он мог знать, насколько забавен он был, полностью разрушил бы все это. В то время как мы продолжали смеяться, его удивление перешло в раздражение и негодование, и он злобно хмурился, глядя на нас всех (кроме двух молодых людей, которых он не видел, так как они стояли позади него). Это заставляло нас буквально биться в конвульсиях от смеха. Мы говорили друг другу, что эта все это доведет нас до смерти. Одних только слов, как мы говорили, было достаточно, чтобы "добить" нас, но вместе с его ложной серьезностью — о, это было слишком! Он закончил на фоне сильнейшего гогота. Мы сказали, что это была самая забавная вещь, которую мы когда-либо слышали в жизни. И мы спросили профессора, почему он не перевел песню на английский язык, так, чтобы простые люди могли ее понять и услышать то, что на самом деле представляет собой комическая песня.
Тогда господин Слоссенн Бошен поднялся и начал ужасно браниться. Он проклинал нас на немецком языке, и грозил кулаком и назвал нас
всеми английскими словами, которые он знал. Он сказал, что еще никогда в жизни не был так оскорблен.
Оказалось, что песня вовсе не была комической . В ней говорилось о молодой девушке, которая жила в горах, и которая отдала свою жизнь, чтобы спасти душу возлюбленного — я не совсем уверен в деталях, но это было что-то очень печальное.
Эта ситуация была тяжелой для нас всех — очень тяжелой. Мы навели справки о двух молодых людях, которые натворили все это, но они незаметно покинули дом сразу после конца песни.

Английская версия текстов, переведенных выше:
Singing a "Comic" Song
(after Jerome K.Jerome) Speaking of comic songs and parties, reminds me of a rather curious incident at which I once assisted. We were a fashion¬able and highly cultured party. We had on our best clothes, and we talked pretty, and were very happy — all except two young fellows, students, just returned from Germany. The truth was, we were too clever for them. Our brilliant but polished conversation, and our high-class tastes, were beyond them. They were out of place, among us. They never ought to have been there at all. Everybody agreed upon that, later on.
We discussed philosophy and ethics. We flirted with graceful dignity. Somebody recited a French poem after supper, and we said it was beautiful; and then a lady sang a sentimental ballad in Spanish, and it made one or two of us weep — it was so pathetic.
And then those two young men got up, and asked us if we had ever heard Herr Slossenn Boschen (who had just arrived, and was then down in the supper-room) sing his great German Comic song. None of us had heard it, that we could remember.
The young men said it was the funniest song that had ever been written, and that, if we liked, they would get Herr Slossenn Boschen, whom they knew very well, to sing it. They said nobody could sing it like Herr Slossenn Boschen; he was so intensely seri¬ous all through it that you might fancy he was reciting a tragedy, and that, of course, made it all the funnier. It was his air of seri-ousness that made it so irresistibly amusing.
We said we yearned to hear it, that we wanted a good laugh; and they went downstairs, and fetched Herr Slossenn Boschen.
He appeared to be quite pleased to sing it, for he came up at once, and sat down to the piano without another word.
Herr Slossenn Boschen accompanied himself. The prelude did not suggest a comic song exactly. It quite_made one's flesh creep, but we murmured to one another that it was the German method and prepared to enjoy it.
I don't understand German myself. I learned it at school, but forgot every word of it two years after I had left, and have felt so much better ever since. Still I did not want the people there to guess my ignorance; so I hit upon what I thought to be rather a good idea. I kept my eye on the two young students who had taken a position behind the Professor's back. When they tittered, I tittered; when they roared, I roared; and I also threw in a little snigger all by myself now and then, as if I had seen a bit of humour that had escaped the others.
I noticed, as the song progressed, that a good many other people seemed to have their eyes fixed on the two young men, as well as myself.
And yet that German Professor did not seem happy. At first, when we began to laugh the expression of his face was one of intense surprise, as if laughter were the very last thing he had expected to be greeted with. We thought this very funny: we said his earnest manner was half the humour. The slightest hint on his part that he knew how funny he was would have completely ruined it all. As we continued to laugh, his surprise gave way to an air of annoyance and indignation, and he scowled fiercely round upon us all (except upon the two young men who, being behind him, he could not see). That sent us into con¬vulsions. We told each other that it would be the death of us, this thing. The words alone, we said, were enough to send us into fits, but added to his mock seriousness — oh, it was too much! He finished amid a perfect shriek of laughter. We said it was the funniest thing we had ever heard in all our lives. And we asked the Professor why he didn't translate the song into English, so that the common people could understand it, and hear what a real comic song was like.
Then Herr Slossenn Boschen got up, and went on awful. He swore at us in German, and shook his fists, and called us all the English he knew. He said he had never been so insulted in all his life.
It appeared that the song was not a comic song at all. It was about a young girl who lived in the mountains, and who had given up her life to save her lover's soul — I'm not quite sure of the details, but it was something very sad.
It was a trying situation for us — very trying. We looked around for the two young men who had done this thing, but they had left the house in an unostentatious manner immediately after the end of the song.

Переводы текстов English Михеева 11 класс Unit 2 17


Этот отрывок взят из "Они гуляют по городу" Джона Бойнтона Пристли (1894-1984), британского писателя и диктора, который выражал юмористический взгляд на английскую жизнь в своих романах. Среди многих его пьес - "Опасный поворот". Он также писал о литературе, путешествиях и обществе. Главной героиней романа "Они гуляют по городу" является Роуз Сэлтер, родившаяся в небольшом текстильном городе Англии, которая приезжает в Лондон и становится официанткой.

Показала, что делать, Розе старшая официантка, которая носила приготовленные на медленном огне яйца на тосте и чайники с чаем в течение последних десяти лет, по имени Уэйд. Она знала каждую уловку, помогающую увильнуть от работы, и всегда говорила о клиентах так, как будто они были достаточно любезными, но иногда опасными сумасшедшими, при этом она считала, что клиент всегда неправ.
Это было удачей для Роуз, которая, несмотря на ее беспокойство до дрожи в начале, которое делало каждый поход к столу ужасающим испытанием, не могла не допускать ошибок. Труднее всего Роуз было понимать, что говорили люди. Она привыкла слышать, как люди кричат изо всех сил своими грубыми халифордскими голосами.
Здесь люди или бормотали что-то в свои газеты или болтали высоким птичьим лондонским тоном, в котором вообще не было никакого смысла. Некоторые были неприятны: ими самими управлял бос примерно половину дня, а теперь наступала их очередь становиться важнее и неприятнее кого-то.
В отличие от мисс Уэйд, которая относилась к этому легко и у которой было минимум свободного времени и симпатии, которые она тратила бы на клиентов, Роуз делала все не только с рвением, но и доброжелательно. Она сочувствовала большинству людей, которые приходили; они выглядели настолько взволнованными и усталыми; и она разве что была слишком сильно взволнована, убегая и принося им кварты чая и горы приготовленных на медленном огне яиц. Некоторые из них были также интересными. В ее третий день там у нее был настоящий разговор с одним странным и интересным человеком. Он вошел, неся кучу печатных листов в изорванной синей упаковке, опустился на стул, и вместо того, чтобы смотреть в меню, он смотрел уныло на эти печатные листы. Когда Роуз спросила его, чего он хотел, он даже не поднял глаз, но простонал: "Чего-нибудь".
"Хорошо", сказала Роуз, "но какого именно чего-нибудь?"
"О, я ненаю. " Он посмотрел из-за своих грязных печатных листов на меню, и из-за меню на Роуз. Тогда он улыбнулся, вполне доброжелательно, и быстро заказал язык и салат, и булочку, и кофе.
Когда она вернулась со своим подносом, он посмотрел на нее снова и сказал: "Вы из Лидса, не так ли?"
"Нет," сказала она ему. "Халифорда. И — Боже — что за место! " Он ничего не говорил еще некоторое время, пока она обслуживала его ланчем. Тогда он спросил: "И когда Вы уехали из Халифорда?"
"На прошлой неделе."
Он посмеялся над этим, хотя Роуз не видела ничего забавного в этом. Но он был довольно приятен. "Тогда, что Вы думаете о Лондоне, мисс Хэлифорд?"
"Ну", сказала Роуз осторожно, "Я думаю, что он мне понравится. Конечно, я еще не видела его большую часть."
"Конечно," сказал он серьезно, "Вы бы и не сумели. Фактически, Вы еще и не начали его осматривать, не так ли?"
Нет, она не начала. Он, казалось, хотел поговорить, и она была готова слушать, таким образом, она сумела задержаться, не выглядя при этом простой сплетницей.
"Это не город, такое место, как Халифорд, нет, это не город, знаешь ли," он медленно продолжал. "Это - дикая местность. Это - амазонские джунгли. Это - еще один Большой каньон. Целые племена живут там, захороненные вдали ото всех, никто не знает о них почти ничего. Однажды ночью Вы можете блуждать по одному из таких, и о вас больше никто никогда не услышит. Это - Лондон, девушка — это -
Лондон. " Он вздохнул, и Роуз, которая не могла понять эту ерунду, смотрела неопределенно сочувственно. Тогда он улыбнулся, и она улыбнулась в ответ ему, и в результате все его лицо засияло. "Вы - такая, каким должен быть этот салат — молодая и свежая, румяная и зеленая. И где Вы живете? В Ислингтоне? И почему в Ислингтоне? О, Вам рекомендовали поехать туда? Ну, будьте осторожны. Есть старые ведьмы в Ислингтоне, живущие на вторых этажах за кружевными занавесками. " Он вернулся к своему ланчу, и Роуз оставила его.
Когда она подошла, чтобы отдать ему счет, он посмотрел серьезно на нее. "Пожелайте мне удачи," сказал он. Роза сделала это, когда он встал. Он посмотрел на нее снова тяжелым взглядом. "Не забывайте о неизвестных племенах. И старых ведьмах в Ислингтоне. Берегитесь! Будьте осторожны, говорю я вам. Стоит вам повернуть не на ту улицу Лондона, и Вы потеряны навсегда. До свидания, дитя мое."

Английская версия текстов, переведенных выше:
This extract comes from "They Walk in the City", by John Boynton Priestley (1894-1984), a British writer and broadcaster who took a humorous view of English life in his novels. His many plays include "Dangerous Corner". He also wrote about literature, travel and society. The main character of the novel "They Walk in the City" is Rose Salter, born in a small textile town of England, who comes to London and becomes a waitress.

Rose was shown what to do by a senior waitress, who had been carrying poached eggs on toast and pots of tea for the last ten years, called Wade. She knew every labour-saving trick and spoke of the customers always as if they were fairly amiable but occa¬sionally dangerous lunatics, her view being that the customer was always wrong.
This was fortunate for Rose, who, in spite of her trembling anx¬iety at first which made every trip to a table a terrific ordeal, could not help making a few mistakes. Rose's chief difficulty was in understanding what people said. She was used to hearing people shout at the top of their broad Haliford voices.
Here people either mumbled into their newspapers or rattled away in high birdlike London tones that made no sense at all. Some were disagreeable: they had been bossed about half the day themselves, and now it was their turn to be superior and unpleas¬ant to somebody.
Unlike Miss Wade, who took it easy and had only the minimum time and no real sympathy to spare for customers, Rose was not only willing but deeply sympathetic. She felt sorry for most of the people who came in; they looked so worried and tired; and she was only too anxious to rush away and bring them quarts of tea,1 and mounds of poached eggs. Some of them were exciting, too. On her third afternoon there she had quite a talk with one odd and excit¬ing person. He came in carrying a mass of typed sheets in a ragged blue cover, flopped into a chair, and instead of looking at the menu he stared gloomily at these typed sheets. When Rose asked him what he wanted, he did not even look up but groaned: "Anything."
"Well," said Rose, "but what's anything?"
"Oh, I dunno." He looked from his messy typed sheets to the menu, and from the menu up to Rose. Then he smiled, quite cheerfully, and promptly gave an order for tongue and salad and a roll and coffee.
When she returned with her tray, he looked up at her again and said: "You're from Leeds, aren't you?"
"No, I'm not," she told him. "Haliford. And — my God — what a place!" He said nothing more for a moment while she was set¬ting out his lunch. Then he asked: "And when did you leave Haliford?"
"Last week."
He laughed at that, though Rose saw nothing funny about it. But he was quite pleasant. "And what do you think of London, then, Miss Haliford?"
"Well," said Rose carefully, "I think I shall like it. Of course I haven't seen much of it yet."
"Of course," he said gravely, "you can't have. In fact, you haven't begun to see it yet, have you?"
No, she hadn't. He seemed to want to talk and she was ready to listen, so she contrived to linger on without looking as if she were merely gossiping.
"It isn't a town, a place like Haliford, this isn't, y'know," he continued slowly. "It's a wilderness. It's the Amazonian jungle. It's another Grand Canyon. Whole tribes live here, buried away, nobody knows much about 'em. One night you might wander into the middle of one of 'em, and never be heard of again. That's London, lass — that's London." He sighed, and Rose, who could not make head or tail of this nonsense, looked vaguely sympathet¬ic. Then he smiled, and so she smiled back at him, and the effect was to make his whole face to light up. "You're what this salad ought to have been — young and fresh and crisp and green. And where d'you live? Islington? And why Islington? Oh, you were recommended to go there? Well, be careful. There are old witches in Islington living on second floors behind lace curtains." He turned to his lunch and Rose left him.
When she went to give him his bill, he stared gravely at her. "Wish me luck," he said. Rose did, as he got up. He looked hard at her again. "Don't forget the unknown tribes. Or the old witch¬es in Islington. Watch out! Be careful, I say. Turn down the wrong street of London and you're lost for ever. Goodbye, my child."

Переводы текстов English Михеева 11 класс Unit 1 12


Первые великие романтики
Моцарт - самый великий композитор всех времен, как считает дирижер Чарльз Хэзелвуд. "Каким-то образом, всего в одной фразе, он
может выразить 50 различных оттенков эмоций, и он, кажется, умеет делать это с такой непринужденностью. У большинства великих композиторов есть идея, и сначала они записывают ее как ноты для фортепьяно, а затем создают из нее музыку для концерта. Моцарт прыгнул выше собственной головы, сразу записав музыку для оркестра — и когда Вы смотрите на его рукописи, не видите там никаких додумок, никаких ошибок, никакие исправлений. Это противоположно Бетховену, который является не меньшим гением, но его рукописи походят на поле битвы."
Мы встретили Хэзелвуда в сердце Сохо в Лондоне. Прямо за углом была Фрит-Стрит, где семья Моцарта снимала жилье в 1764, когда они прибыли в Лондон, чтобы похвастаться восьмилетним чудом Вольфгангом. Для отца Моцарта, Леопольда, это было чрезвычайно опасное предприятие. Он взял творческий отпуск от своей работы музыкальным режиссером у архиепископа Зальцбурга, и он сорвал с места свою молодую семью, чтобы отправиться в путь, как странствующий цирк, в каретах и необычной одежде, для того чтобы пощеголять на приемах в Европе. Он ставил все, что угодно на талант своего маленького сына, который, как он надеялся, поможет его семье нажить состояние.
Передвигаться по суше и пересечь Канал было очень трудно. Но спустя пять дней после того, как они прибыли в Англию, маленький Вольфганг играл для молодого Джорджа III и королевы Шарлотты, которые их тепло приняли.
Лондонцы посещали днем Моцартов в их доме, чтобы развлечься, слушая вундеркинда.
Моцарт мог играть на клавиатуре с закрытыми глазами или набросив на клавиатуру ткань. Что больше всего удивляло людей - так это его умения импровизировать, когда ведущие музыканты тех дней бросали вызов, соревнуясь с ним. "Когда они полностью запутывались, измучившись, мальчик Моцарт соскакивал со сцены, спрашивая: 'Еще? '" объясняет Хэзелвуд. Так родился ли Моцарт сразу гением? Конечно, говорит Хэзелвуд: "У Моцарта было качество, которое нет у большинства простых смертных — ведь гений - совокупность генетической предрасположенности и самого образа жизни, всех восхитительных и ужасных вещей, которые происходят. Истинное искусство возникает при насыщенной жизни."
Наконец Моцарт получил свой шанс выбраться из-под жесткого контроля своего отца. Он самостоятельно отправился во Францию. Моцарт приехал в Париж в проливной дождь. Скоро его мать, которая сопровождала его, заболела и умерла. "Не могло быть более яркого выражения горя, чем его соната для фортепьяно A-minor, которую он написал после смерти своей матери," говорит Хэзелвуд.
"Это правда, что Моцарт был первым композитором-романтиком. До тех пор," говоритХэзелвуд, "искусство было в большей степени торговлей или ремеслом. Музыку писали на заказ для покровителя или работодателя. Были великие композиторы и до него, Гайдн, например, но от Моцарта мы получаем, впервые, музыку, которая подобна жизни. Он писал из-за глубокой, внутренней душевной потребности, потому что он должен был написать ее. Люди могут сказать, что это бессмыслица: Бетховен был первым Романтиком, а Моцарт сочинил музыку, которая соблюдала все формальные структуры. Но гений Моцарта был таков, что работал в рамках сложившихся убеждений, собрал золотые крупицы современности и превратил их в целую груду золота."
Моцарт, не получивший признания, которого он заслужил в своей собственной стране, устроился на незначительный пост придворного музыканта во дворце архиепископа в Зальцбурге и, в 1781, на правах прислуги этого семейства, он уехал в Вену, где провел прошлые десять лет своей жизни. Как было принято, с ним обращались, как с любым другим слугой: за столом Моцарт сидел ближе камердинеров, но дальше поваров. Он скоро рассорился с архиепископом; он называл его архичурбаном. Но город Вена была в центре Просвещения, была достойным местом для жизни.
В Вене он влюбился в Констанце Вебер и решил жениться на ней. Их заставили быть вместе. Еще до того, как они поженились, Констанце вдохновила Моцарта на некоторые из его самых возвышенных мелодий Моцарта. Незаконченная месса до-минор, одна из его самых больших религиозных работ, была написана, когда Констанце была больна, в качестве договора с Богом, чтобы он в ответ обеспечил ее излечение.
И затем, внезапно, в 1787, Леопольд умер. Моцарт был поглощен горем. "Он написал Eine Kleine Nachtmusik (маленькая ночная мелодия), самая печальная музыка, которую кто-либо когда-либо сочинял в мажорной тональности," объясняет Хэзелвуд. " Она изящна и печальна. Она кажется яркой и веселой, но под этим проскальзывает и темная нотка меланхолии и печали."
В возрасте 31 года, Моцарт работал на вершине своих возможностей — но на следующий год он был раздавлен проблемами. Хотя теперь он был придворным композитором, его финансовые дела были в бедственном положении, к тому же умерла его шестимесячная дочка;
она была третьим ребенком, которого они с Констанце потеряли. Его собственное здоровье никогда не было хорошим; он постоянно простужался и был всегда слишком занят, чтобы до конца вылечиться. В течение лета 1788, едва сводя концы с концами, Моцарт написал свою последнюю великую трилогию симфоний, которые изменили судьбу музыки. "Сороковая симфония есть на каждом мобильном телефоне от Токио до Нью-Йорка. Эта бессмертная работа, которую ничто не может разрушить. Это также работа ярости, мучения и отчаяния. Но 41-ая симфония, Юпитер, является его последней волей и завещанием миру. Она открывает совершенно новый мир возможностей."

Английская версия текстов, переведенных выше:
First of the Great Romantics
Mozart is the greatest composer of all time, claims conductor Charles Hazelwood. "Somehow, in just one phrase, he can express 50 different colours of emotion, and he seems able to do it with such ease. Most of great composers have an idea and at first they write it out like a piano score, then they orchestrate it. Mozart wrote straight off the top of his head, fully scored for the orchestra — and when you look at his manuscripts there are virtually no second thoughts, no mistakes, no crossings out. This is in marked con¬trast to Beethoven, who is no less a genius, but his manuscripts are like a battlefield."
We met Hazelwood in the heart of London's Soho. Just around the corner was Frith Street where Mozart's family took lodgings in 1764 when they came to London to show off the eight-year-old prodigy Wolfgang. For Mozart's father, Leopold, it was a tremendously risky enterprise. He took a sabbatical from his work as director of music to the Archbishop of Salzburg2 and he uprooted his young family to hit the road like a travelling circus, in carriages and fancy clothes, so they could cut a dash through the courts of Europe. He wagered everything on the talent of his small son, who he hoped would make his family's fortune.
Travelling by land and crossing the Channel were very difficult. But five days after they arrived in England, little Wolfgang was playing for the young George III and Queen Charlotte, who wel¬comed them warmly.
Londoners would visit the Mozarts in their lodgings in the after¬noons to amuse themselves by listening to the child prodigy.
Mozart could play his clavier blindfolded or with a cloth thrown over the keyboard. What most astonished people were his powers of improvisation, when the leading musicians of the day chal-lenged him to contests. "While they'd stagger away completely, exhausted, the boy Mozart would jump off stage, saying, 'Any more?'" explains Hazelwood. So was Mozart simply born a genius? Of course, he was, says Hazelwood: "Mozart had a quality that most mere mortals don't have — but genius is a mixture of genetic make-up and life itself, all the brilliant and terrible things that happen. True art comes through living life."
At last Mozart got his chance to break away from his father's tight grip. He made his own tour to France. Mozart arrived in Paris, in torrential rain. Soon his mother, who was chaperoning him, fell ill and died. "There could be no greater expression of his suffering than his A-minor piano sonata, which he wrote after his mother's death," says Hazelwood.
"It is true to say that Mozart was the first Romantic composer. Until then," says Hazelwood, "art was very much a trade or a skill. You wrote music to order for a patron or employer. There were great composers before him, Haydn for instance, but in Mozart we get, for the first time, music that is life. He was writing out of a deep, inner spiritual need, because he had to write it. People may say it's rubbish: Beethoven was the first Romantic and Mozart wrote music that conformed to formal structures. But Mozart's genius was such that he worked within the conventions, took the small change of his day and turned it into a mint of gold."
Mozart, who had failed to gain recognition that he deserved in his own country, took up a lowly appointment as a court musician at the Archbishop's palace in Salzburg and, in 1781, as a member of the household, he went to Vienna, where he spent the last ten years of his life. As was customary, he was treated like any other servant: at table, Mozart sat below the valets but above the cooks. He soon fell out with the Archbishop; the arch-oaf, he called him. But Vienna was the city at the centre of the Enlightenment, the place to be.
In Vienna he fell in love with Constanze Weber and decided to marry her. They were made to be together. Even before they mar¬ried, Constanze had inspired some of Mozart's most sublime music. The unfinished С-minor Mass, one of his greatest religious works, was written when Constanze was ill as a pact w4h God to ensure her recovery.
And then, suddenly, in 1787, Leopold died. Mozart was con¬sumed with grief. "He wrote Eine Kleine Nachtmusik, the sad¬dest music anybody has ever written in a major key," Hazelwood explains. "It's elegant and sad. It seems bright and gay, but underneath there's a dark vein of melancholy and sor¬row."
Aged 31, Mozart was at the height of his powers — but the fol¬lowing year saw him overwhelmed by troubles. Although now a court composer, his financial affairs were a disaster and his six- months-old baby daughter died; she was the third child that he and Constanze had lost. His own health had never been good; he was constantly catching chills and was always too busy to recover from them. During the summer of 1788, living hand to mouth, Mozart wrote his last great trilogy of symphonies, which changed the course of music. "The 40th is on every mobile phone from Tokyo to New York. It's a timeless work nothing can ruin. It's also a work of fury, anguish and despair. But the 41st symphony, The Jupiter, is his last will and testament to the world. It opens a whole new world of possibility."

Переводы текстов English Михеева 11 класс Unit 1 9


1. Глинка был первым российским композитором, который получит широкое признание за пределами своей страны и часто считается
отцом российской музыки. Глинка был сыном богатого торговца. Он провел большую часть своей юности, обучаясь во многих странах по всей Европе, где он впитал культуру более продвинутых в сфере искусства европейских стран. Его образование в музыкальной теории было минимально, и он принял решение вместо этого причислять себя к поэтами и художниками того времени, а не к композиторам из его круга. В тот период российской национальной музыке уделялось очень мало внимания. Вместо этого аристократия заимствовала музыку из крупнейших музыкальных стран, таких как Германия, Франция и Италия.
2. Николай Римский-Корсаков был российским композитором и учителем классической музыки. Его самое известное произведение - Полет Шмеля. Родившийся в Тихвине, около Новгорода, в аристократической семье, в Николае с раннего возраста проявлялись способности к музыке, но он учился в российском Имперском Военно-морском Колледже в Санкт-Петербурге и затем присоединился к российскому флоту. В 1871, несмотря на то, несмотря на то, что в основном он учился самостоятельно, Римский-Корсаков стал преподавателем композиции и аранжировки в Санкт-петербургской Консерватории.
3. Сергей Прокофьев был российским композитором, который мастерски владел различными музыкальными жанрами и которым восхищались, как одним из великих композиторов 20-ого столетия. Он родился в деревне Крэсно в Донецкой Области, Украина. Он был единственным ребенком. Его мать была пианистом и его первым учителем музыки. В девять лет он сочинил свою первую оперу. Его другие произведения получили признание за новизну. В течение некоторого времени он жил за границей — в США, Франции, Германии. В 1934 он вернулся в Советский Союз.
4. Альфред Шнитке был российским и советским композитором. Он родился в городе Энгельс на Волге. Он начал получать музыкальное образование в 1946 в Вене, куда его отец, журналист и переводчик, был направлен на работу. Старинная музыка Шнитке оказывает сильное влияние на Дмитрия Шостаковича. Позже он перешел к новому стилю, который назвали "многостилие", в котором смешана музыка различных жанров. Композитор однажды написал: "Цель моей жизни состоит в том, чтобы объединить серьезную музыку и легкую музыку, даже если я при этом придется лезть вон из кожи. " В 1990 Шнитке уехал из России и поселился в Гамбурге. Его здоровье было слабым, и он перенес несколько приступов перед смертью 3 августа 1998 в Гамбурге.
5. Петр Ильич Чайковский родился в семье среднего класса в Воткинске, в России, в 1840. Как и Шуман, композитор, который оказал на него сильное влияние, Чайковский прилежно изучал право, прежде чем последовал своему истинному призванию, поступив в санкт-петербургскую Консерваторию, где он учился с 1863 до 1865. Среди его учителей был Антон Рубинштайн, с которым он изучил композицию. Один из самых великих композиторов, которые когда-либо жили, он сочинил музыку по-настоящему русскую. Как написал Стравинский, его "музыка столь же русская, как стих Пушкина или песня Глинки."
6. Дмитрий Шостакович родился 25 сентября 1906 в Санкт-Петербурге, Россия. Он обратил на себя внимание как музыкальный гений, когда брал уроки игры на фортепиано в возрасте девяти лет. В 1919 он записался на занятия в Петроградской Консерватории. После окончания школы он начал работать концертирующим пианистом за деньги, но также писал произведения. Его 5-ая Симфония была
большим успехом и остается одной из его наиболее полюбившихся работ. В 1941 Шостакович начал работать над 7-ой Симфонией и продолжал даже после того, как вспыхнула великая Отечественная война с Германией. Симфония оказалось популярной и вдохновляющей для русского народа. Она отображала героическую борьбу против агрессии и стало символом российского сопротивления Германии.

Английская версия текстов, переведенных выше:
1. Glinka was the first Russian composer to gain wide recognition outside his country, and is often regarded as the father of Russian music. Glinka was the son of a wealthy merchant. He spent much of his youth being schooled in many countries across Europe where he soaked up the culture of the more artistically advanced European countries. His education in music theory was minimal and he chose instead to associate himself with the poets and artists of the time instead of fellow composers. During this period there was little to no Russian national music. Instead the aristocracy imported their music from the major musical countries such as Germany, France and Italy.
2. Nikolay Rimsky-Korsakov was a Russian composer and teacher of classical music. His most famous composition is The Flight of the Bumblebee. Born in Tikhvin, near Novgorod, to an aris¬tocratic family, Nikolay showed musical ability from an early age, but studied at the Russian Imperial Naval College in Saint Petersburg and then joined the Russian Navy. In 1871, despite being largely self-taught, Rimsky-Korsakov became professor of composition and orchestration at the Saint Petersburg Conservatoire.
3. Sergei Prokofiev was a Russian composer who mastered nume¬rous musical genres and came to be admired as one of the great¬est composers of the 20th century. He was born in the village of Krasnoe in Donetsk Oblast, Ukraine. He was an only child. His mother was a pianist and his first music teacher. By the age of nine he had composed his first opera. His other composi¬tions got praise for their originality. For some time he lived abroad — the USA, France, Germany. In 1934 he moved back to the Soviet Union.
4. Alfred Schnittke was a Russian and Soviet composer. He was born in the city of Engels on the Volga. He began his musical education in 1946 in Vienna where his father, a journalist and translator, had been posted. Schnittke's early music shows the strong influence of Dmitry Shostakovich. Then he moved on to a new style which has been called "polystylism", where music of different styles is mixed. The composer once wrote: "The goal of my life is to unify serious music and light music, even if I break my neck in doing so." In 1990, Schnittke left Russia and settled in Hamburg. His health was poor, and he suffered sever¬al strokes before his death on August 3, 1998 in Hamburg.
5. Pyotr Ilyich Tchaikovsky was born to a middle-class family in Votkinsk, Russia in 1840. Like Schumann, a composer who had a strong influence on him, Tchaikovsky dutifully studied law before following his true calling by entering the St. Petersburg Conservatoire where he studied from 1863 to 1865. Among his teachers was Anton Rubinstein with whom he studied composi¬tion. One of the greatest composers ever lived, he wrote music ultimately deeply Russian. As Stravinsky wrote, his "music is quite as Russian as Pushkin's verse or Glinka's song."
6. Dmitry Shostakovich was born on September 25, 1906 in St. Petersburg, Russia. He stood out as a musical prodigy after taking piano lessons at the age of nine. In 1919, he enrolled in classes at the Petrograd Conservatoire. After finishing school, he started working as a concert pianist for money, but also wrote compositions. His 5th Symphony was a great success and remains one of his most liked works. In 1941, Shostakovich began working on his 7th Symphony and continued, even after the great Patriotic War with Germany broke out. The sympho¬ny proved to be popular and inspiring to the Russian people. It depicted heroic fighting against aggression and became a sym¬bol of Russian resistance to Germany.

Переводы текстов English Михеева 11 класс Unit 1 52


Виды музыки
Сегодня заинтересованным слушателям доступно больше разновидностей музыки, чем когда-либо раньше. Есть две главных
музыкальных традиции, общеизвестных как классическая и популярная, хотя граница между ними не всегда четкая.
Термин классическая музыка часто используется, чтобы описать "серьезную" музыку в старинных традициях от европейского Средневековья до настоящего времени. Классическая музыка часто ассоциируется с оркестровой музыкой, но она также включают сольную музыку для инструментов, оперу и хоровую музыку.
РАННЯЯ МУЗЫКА. Европейская музыка произошла из музыки христианской церкви в Средневековье. Церковь использовала песнопения на своих службах — простая музыка для одного голоса. Через некоторое время, некоторые церкви добавили второй голос, создавая своего рода гармонию. К 1400 году композиторы сочиняли музыку для четырех или больше голосов. К 1600 году была чрезвычайно развита музыка и для церкви и для дворцов королей и дворян. Музыкальные пьесы постепенно переросли в оперу и балет. Композиторы написали много пьес на две или больше партий (для голоса или инструментов) и создали стиль музыки, названный полифонической, или многоголосой.
МУЗЫКА БАРОККО. Композитором и исполнителем, который был своего рода переходным этапом между этим ранним стилем и более поздними стилями, был Иоганн Себастьян Бах (1685 — 1750). Он был великим органистом и сочинил много пьес для органа, а также много инструментальной музыки для групп инструментов, которые уже отдаленно напоминали современный оркестр. Самыми известными из них являются шесть Бранденбургских Концертов. Другим великим композитором того века был Георг Фридрих Гендель (1685 — 1759). Хотя Гендель родился в Германии, он провел большую часть своей жизни в Англии. Его самыми великими работами были оратории, драматические произведения, которые часто передавали библейскую историю для оркестра, сольных голосов и хора.
КЛАССИЧЕСКАЯ МУЗЫКА. К 1750 году композиторы устали от сложной многоголосой музыки Баха и Генделя. Они искали более простой музыкальный язык. Результатом стала музыка классического периода (приблизительно в 1760 - 1790): симфонии, концерты для сольных инструментов с оркестром и увеличивающееся количество музыкальных пьес для недавно изобретенного пьянофорте. Этот инструмент - ранняя версия современного фортепьяно. Этот классический период произвел на свет двух великих композиторов: Франца Йозефа Гайдна (1732 — 1809) и Вольфганга Амадея Моцарта (1756 — 1791). МУЗЫКА РОМАНТИЗМА. К 1790 году еще один стиль начал вступать на место классического стиля. Композиторы искали музыкальный язык, который бы легче выразил большинство их душевных мыслей и чувств. Новый стиль назвали романтизмом, и он повлиял на серьезных музыкантов больше 100 лет.
Первым великим композитором романтизма был Людвиг ван Бетховен (1770 — 1827). В его ранних работах было много от Гайдна и Моцарта, но он постепенно учился выражать свои собственные драматические чувства в музыке. Его девять симфоний сейчас среди самых важных оркестровых работ, когда-либо написанных. В самом начале своей карьеры, Бетховен почти полностью потерял слух. На самом деле он никогда не слышал многие из своих великих композиций, исполняемых разве что у него в уме.
Среди более поздних композиторов Романтизма в Германии был Франц Шуберт, чьи песни для голоса и для фортепьяно до сих пор всеми любимы и по-прежнему исполняются; Роберт Шуман, великий композитор музыки для фортепьяно; и Иоганнес Брамс, чьи оркестровые работы могут затмить даже Бетховена. Польско-французский пианист Фредерик Шопен и венгр Ференц Лист написали уникальные новые пьесы для фортепьяно, в то время как российский Петр Ильич Чайковский стал мастером в написании симфоний и других оркестровых мелодий, а также так опер и балетов.
Тем временем опера стала великой национальной музыкой Италии. В конце 1800-ых, Ричард Вагнер создал жанр большой оперы в Германии.
СОВРЕМЕННЫЙ ПЕРИОД. С 1900 года серьезная музыка претерпела быстрые изменения. Клод Дебюсси и Морис Равель стремились сделать музыку больше более похожей на живопись, находя новые "цвета" и звуки в оркестре. Ранние композиции Игоря Стравинского были настолько полны незнакомых тембров, ритмов и гармоний, что вызвали большие споры на премьерах.
Дмитрий Шостакович и Альфред Шнитке отошли от традиционного звукоряда и гармоний и сочинили новый музыкальный язык. Венгерка Бела Барток и американец Джордж Гершвин, композитор Бродвейских мюзиклов, находили темы в фольклоре и использовали их новыми и удивительными способами.

Английская версия текстов, переведенных выше:
Kinds of Music
More kinds of music are available to interested listeners today than ever before — on records, on tape, and in live performances. There are two major traditions of music, generally known as classical and popular, although the line between them is not always clear.
The term classical music is often used to describe the long tra¬dition of "serious" music from the European Middle Ages to the present. The classics are often associated with orchestral music, but they also include solo music for instruments, opera and choral music.
EARLY MUSIC. European music grew from the music of the Christian church in the Middle Ages. The church used chants in its services — simple music for one voice. In time, some churches added a second voice, producing a kind of harmony. By 1400, composers were writing music for four or more voices. By the year 1600, music both for the church and for the courts of kings and nobles was highly developed. Musical plays gradually devel¬oped into opera and ballet. Composers wrote many pieces for two or more parts (either voices or instruments) and produced a style of music called polyphonic, or many-voiced.
BAROQUE MUSIC. The composer and performer who acted as a bridge between this early style and later styles was Johann Sebastian Bach (1685—1750). He was a great organist and com¬posed many pieces for the organ as well as much instrumental music for groups of instruments that were coming to resemble the modern orchestra. The most famous of those are the six Brandenburg Concertos. The other great composer of the age was George Frederick Handel (1685—1759). Although born in Germany, Handel spent most of his life in England. His greatest works were oratorios, dramatic works that often told a biblical story for orchestra, solo voices, and chorus.
CLASSICAL MUSIC. By 1750, composers were tired of the complicated many-voiced music of Bach and Handel. They were looking for a simpler musical language. The result was the music of the classical period (about 1760 to 1790): symphonies, concer¬tos for solo instruments with orchestra, and an increasing amount of music pieces for the newly developed pianoforte. This instru¬ment is an early version of the modern piano. This classical peri¬od produced two great composers: Franz Joseph Haydn (1732—1809) and Wolfgang Amadeus Mozart (1756—1791). ROMANTIC MUSIC. By 1790, still another style was begin¬ning to take over from the classical style. Composers were seeking a musical language that would more easily express their inner¬ most thoughts and feelings. The new style came to be called Romantic, and it influenced serious musicians for more than 100 years.
The first great Romantic composer was Ludwig van Beethoven (1770—1827). His early works owed much to Haydn and Mozart, but he gradually learned to express his own dramatic feelings in his music. His nine symphonies are among the most important orchestral works ever written. Early in his career, Beethoven became almost completely deaf. He never really heard many of his great compositions performed except in his own mind.
Among later Romantic composers in Germany were Franz Schubert whose songs for voice and piano are still widely loved and played; Robert Schumann, a great composer for the piano; and Johannes Brahms [bra:mz], whose orchestral works seek to outshine even Beethoven's. The Polish-French pianist Frederic Chopin and the Hungarian Franz Liszt wrote challenging new pieces for piano, while the Russian Pyotr Ilyich Tchaikovsky became a master of the symphony and other orches¬tral forms as well as operas and ballets.
Meanwhile, opera became the great national music of Italy. Late in the 1800s, Richard Wagner developed a form of grand opera in Germany.
MODERN PERIOD. Since 1900, serious music has undergone rapid changes. Claude Debussy and Maurice Ravel sought to make music more like painting, seeking new "colours" and sounds in orchestra. Igor Stravinsky's early compositions were so filled with unfamiliar timbers, rhythms, and harmonies, that they caused riots in their first performances.
Dmitry Shostakovich and Alfred Schnittke gave up traditional scales and harmonies and composed a new musical language. The Hungarian Bela Bartock and the American George Gershwin, a composer of Broadway musicals, searched for folk themes and used them in new and surprising ways.

Переводы текстов English Михеева 11 класс Unit 3 14


Возвращение домой
(по мотивам А.Кристи)
Ренисенб стояла, глядя на Нил. На расстоянии она слабо слышала доносившиеся голоса ее братьев, Яхмоса и Собека. Голос Собека был как
всегда громким и уверенным. Голос Яхмоса был тихим и ворчливым. Он выражал сомнение и беспокойство.
Яхмос постоянно был в состоянии беспокойства по той или иной причине. Он был старшим сыном, и во время отсутствия отца управление хозяйством было в больше или меньшей степени в его руках. Яхмос был мыл медлительный, неуклюжий и склонный видеть трудности там, где их не было. Он был крепко сложенным, медлительным человеком, у которого не было веселья и уверенности Собека.
Ренисенб еще раз взглянула бледную, сияющую воду. Ее несмирение и боль снова возродились в ней. Каи, ее молодой муж, был мертв. Каи был у Осириса в царстве мертвых. 8 лет они были вместе – а теперь она вернулась вдовой в дом ее отца. В этот момент ей казалось, что она никогда не уезжала. Она с удовольствием приняла эту мысль… Она забудет эти восемь лет – полные беззаботного счастья, полностью порванного и разрушенного потерей и болью.
Ренисенб повернулась и медленно пошла по дорожке туда, где она думала, были ее братья. Вскоре она увидела Собека, возвращавшегося домой. Когда Ренисенб, медленно поднявшись по крутому пути, пришла, Яхмос советовался с Нори, помощником ее отца по работе, в маленькой каменной комнате. На коленях у Нори был разложен лист папируса, и они с Яхмосом склонились над ним. Оба мужчины улыбнулись Ренисенб, когда она пришла и села около них в тени. Она всегда любила своего брата Яхмоса. Он был добр и привязан к ней, Он всегда был хорошо и по-доброму расположен. Нори также всегда был добр к маленькой Ренисенб и иногда чинил ей игрушки. Ренисенб думала, что хотя она выглядела старше, она едва ли вообще поменялся. Серьезная улыбка, которой он ее одарил, была совсем такой, как она помнила.
Их разговор продолжился. Ренисенб села сонно успокоенная бормочущими голосами мужчин как фоном. Вскоре Яхмос встал и ушел, передавая сверток папируса Нори. Ренисенб сидела в приветливой тишине.
Затем она дотронулась до свертка папируса и спросила: «Это от моего отца?»
Хори Кивнул.
«Что он говорит?» спросила она любопытно. Она развернула его и посмотрела на знаки, которые были непонятны необученному глазу. Немного улыбаясь, Хори наклонился над ее плчеом и начал читать.
Ренисенб засмеялась.
«Мой отец точно такой же,» - сказала она весело. «Всегда думает, что ничего не может быть сделано должным образом, если его нет рядом.»
Хори взял лист папируса и начал писать. Ренисенб лениво наблюдала за ним какое-то время. Она чувствовала себя слишком спокойно, чтобы говорить. Через некоторое время она сказала сонно: «Было бы интересно научиться писать на папирусе. Для меня всегда чудо, как люди делают это. Почему все не могут научиться?»
«Это не обязательно.»
«Необязательно, возможно, но это было бы приятно».
«Ты так думаешь, Ренисенб? Что бы это поменяло?»
Ренисенб медленно подумала какое-то время. Затем она медленно произнесла:
«Когда ты меня спрашиваешь так напрямую, я правда не знаю, Хори.»
Нори сказал: «Сейчас всего несколько писцов требуется для всего государства, но придет день, я уверен, когда будут целые армии писцов по всему Египту.»
«Было бы прекрасно,» - сказала Ренисенб.
Нори медленно ответил: «Я не уверен.»
«Почему ты не уверен?»
«Потому что, Ренисенб, так легко и требует так мало труда записать десять бушелей ячменя или сотню голов скота, - и вещь, которая записана, будет казаться настоящей, и поэтому писатель и писец начнут презирать человека, который вспахивает поля, и пожинает ячмень, и растит скот – но те же самые поля и скот реальны – это не просто чернильные знаки на папирусе. А когда все записи и все свитки папируса будут уничтожены, а все писцы разбегутся, люди которые трудятся и жнут, по-прежнему будут заниматься своим делом, и Египет все так же будет жить.»
Ренисенб посмотрела на него внимательно. Она медленно произнесла: «Да, я понимаю, что ты имеешь ввиду. Только вещи, которые ты можешь видеть, и трогать, и есть - настоящие… Написать «У меня есть две сотни и еще сорок бушелей ячменя» ничего не будет значить, пока у тебя не будет ячменя. Кто-то может написать ложь.»
Хори улыбнулся ее серьезному лицу. Она помолчала и затем просто сказала:
«Когда Каи ушел к Осирису, Я была очень грустной. Но сейчас я вернулась домой и я буду снова счастлива и забуду – ведь здесь все такое же, как раньше. Ничего не поменялось вовсе.»
«Ты правда так думаешь?»
Ренисенб строго на него посмотрела.
«Что ты имеешь ввиду, Хори?»
«Я имею ввиду, что всегда есть какие-то изменения. Восемь лет есть восемь лет. Ты сама не та Ренисенб, которая уехала с Каи.»
«Нет, я такая же. А если нет, то скоро снова такой стану. Я всего лишь Ренисенб.»
«Но Ренисенб все время добавляла что-то в себе, поэтому она постоянно становится новой Ренисенб.»
«Нет, нет. Ничего не изменится вовсе!» Она помолчала, затаив дыхание.
Хори вздохнул. Затем он мягко сказал: «Ты не понимаешь, Ренисенб. Есть зло, которое приходит извне, которое нападет так, что весь свет может его увидеть, но есть и другой вид болезни, который произрастает изнутри – оно незаметно снаружи. Оно растет медленно, день за днем, пока, наконец, весь фрукт не сгниет, съеденный болезнью.»
Ренисенб смотрела на него. Он говорил практически с отсутствующим взглядом, так, как будто бы он говорил не с ней, а как человек, которые бормочет самому себе.

Английская версия текстов, переведенных выше:
Homecoming
(after A. Christie)
Renisenb stood looking over the Nile. In the distance she could hear faintly the upraised voices of her brothers, Yahmose and Sobek. Sobek's voice was high and confident as always. Yahmose's voice was low and grumbling in tone. It expressed doubt and anx¬iety.
Yahmose was always in a state of anxiety over something or other. He was the eldest son, and during his father's absence the management of the family's farmlands was more or less in his hands. Yahmose was slow, prudent and prone to look for difficul¬ties where none existed. He was a heavily built, slow moving man with none of Sobek's gaiety and confidence.
Renisenb looked once more across the pale, shining river. Her rebellion and pain mounted on her again. Khay, her young hus¬band, was dead. Khay was with Osiris in the Kingdom of the dead. Eight years they had had together — and now she had returned widowed, to her father's house. It seemed to her at this moment as though she had never been away ... She welcomed that thought ... She would forget those eight years — so full of unthinking happiness, so torn and destroyed by loss and pain.
Renisenb turned away and slowly walked up the path where she thought her brothers were. Soon she saw Sobek coming back to the house. When Renisenb, walking slowly up the steep path, arrived, Yahmose was in consultation with Hori, her father's man of business and affairs, in a little rock chamber. Hori had a sheet of papyrus spread out on his knees and Yahmose and he were bending over it. Both the men smiled at Renisenb when she arrived and sat down near them in a patch of shade. She had always been very fond of her brother Yahmose. He was gentle and affectionate to her and had a mild and kindly disposition. Hori, too, had always been gravely kind to the small Renisenb and had sometimes mended her toys for her. Renisenb thought that though he looked older he had changed hardly at all. The grave smile he gave her was just the same as she remembered.
Their talk went on. Renisenb sat drowsily content with the men's murmuring voices as a background. Presently Yahmose got up and went away, handing back the roll of papyrus to Hori.
Renisenb sat on in a companionable silence.
Then she touched the roll of papyrus and asked: "Is that from my father?"
Hori nodded.
"What does he say?" she asked curi¬ously. She unrolled it and stared at those marks that were meaningless to her untutored eyes. Smiling a little, Hori leaned over her shoulder and began reading.
Renisenb laughed.
"My father is just the same," she said happily. "Always thinking that nothing can be done right if he is not here."
Hori took up a sheet of papyrus and began to write. Renisenb watched him lazily for some time. She felt too con¬tented to speak. By and by she said dreamily: "It would be interesting to know how to write on papyrus. It's a constant wonder to me that people can do it. Why doesn't everyone learn?"
"It is not necessary."
"Not necessary, perhaps, but it would be pleasant."
"You think so, Renisenb? What difference would it make to
you?"
Renisenb slowly considered for a moment or two. Then she said slowly:
"When you ask me like that, truly I do not know, Hori."
Hori said, "At present a few scribes are all that are needed on a large estate, but the day will come, I fancy, when there will be armies of scribes all over Egypt."
"That will be a good thing," said Renisenb.
Hori said slowly: "I am not so sure."
"Why are you not sure?"
"Because, Renisenb, it is so easy and it costs so little labour to write down ten bushels of barley, or a hundred head of cattle, — and the thing that is written will come to seem like the real thing, and so the writer and the scribe will come to despise the man who ploughs the fields and reaps the barley and raises the cattle — but all the same the fields and the cattle are real — they are not just marks of ink on papyrus. And when all the records and all the papyrus rolls are destroyed and the scribes are scat¬tered, the men who toil and reap will go on, and Egypt will still live."
Renisenb looked at him attentively. She said slowly: "Yes, I see what you mean. Only the things that you can see and touch and eat are real ... To write down "I have two hundred and forty bushels of barley" means nothing unless you have the barley. One could write down lies."
Hori smiled at her serious face. She paused and then said simply:
"When Khay went to Osiris I was very sad. But now I have come home and I shall be happy again and forget — for everything here is the same. Nothing is changed at all."
"You really think that?"
Renisenb looked at him sharply.
"What do you mean, Hori?"
"I mean there is always change. Eight years is eight years. You yourself are not the same Renisenb who went away with Khay."
"Yes, I am! Or if not, then I soon shall be again. I am just Renisenb."
"But Renisenb has something added to her all the time, so she becomes all the time a different Renisenb!"
"No, no. Nothing will be different at all!" She paused, breathless.
Hori sighed. Then he said gently: "You do not understand, Renisenb. There is an evil that comes from outside, that attacks so that all the world can see, but there is another kind of rotten¬ness that breeds from within — that shows no outward sign. It grows slowly, day by day, till at last the whole fruit is rotten — eaten away by disease."
Renisenb stared at him. He had spoken almost absently, not as though he were speaking to her, but more like a man who muses to himself.

Переводы текстов English Михеева 11 класс Unit 3 11


Собор Св. Василия
Хотя он известен всем как Св. Василий, это легендарное здание официально называется "Собор покрова Богородицы на Рву". Популярной
альтернативой является Василий Блаженный, московский юродивый, который был похоронен на этой территории (в Соборе Троицы, который когда-то стоял здесь), за несколько лет до того, как существующее здание было построено.
Собор был заказан Иваном Грозным с целью отметить захват 1552 отнятие Казани у монгольских войск. В 1560 оно было построено. Это в основном вся история, которая нам доподлинно известна об этой знаменитой достопримечательности. Есть, однако, множество легенд. Ничего не известно о строителях, Барме и Постнике Яковлеве, кроме их имен и сомнительной легенды, что Иван ослепил их, чтобы они
не могли создать ничего, что могло бы сравниться (с собором). Историки единодушно заявляют, что это лишь городской фольклор.
Архитекторй-специалисты по сей день неспособны прийти к общей точке зрения относительно основной идеи этой структуры. Либо создатели воздавали должное церквям Иерусалима, либо, строя восемь церквей вокруг центральной девятой части, они представляли средневековый символ восьмиконечной звезды. Оригинальная задумка Собора Заступничества была скрыто от нас под слоями стилистических дополнений и новых церквей, добавленных к главному зданию. Фактически, когда он был построен, Собор был полностью белым, чтобы соответствовать белокаменному Кремлю, и луковые купола были золотыми, а не разноцветными и узорчатыми, какие они сегодня.
В 17-ом столетии колокольня с шатровой крышей была добавлена, галерея и лестницы были покрыты сводчатой кровлей, а защищенные купола были заменены украшенными. В 1860, во время восстановления, Собор был украшен более сложным дизайном и остался неизменным с тех пор.
Какое-то время в Советском Союзе, велся разговор об уничтожении собора Св. Василия — главным образом, потому что он препятствовал планам Сталина относительно массовых парадов на Красной площади. Он был спасен только благодаря храбрости архитектора Петра Барановского. Когда ему было приказано подготовить здание к разрушению, он отказался категорически и послал в Кремль чрезвычайно резкую телеграмму. Собор остался стоять, и усилия Барановского для сохранения собора стоили ему пяти лет тюремного заключения.
Собор теперь является музеем. Во время реставрационных работ в семидесятых деревянная винтовая лестница была обнаружена в одной из стен. Посетители теперь следуют этим маршрутом в центральную церковь с ее необычной, взмывающей вверх шатровой лестницей и прекрасным иконостасом 16-го века. Вы можете также идти по узкой, вьющейся галерее, покрытой красивым узорчатым рисунком.
Одна служба в год проводится в Соборе в День Заступничества в октябре.

Английская версия текстов, переведенных выше:
St. Basil's Cathedral
Although it's known to everyone as St. Basil's, this legendary building is officially called "The Cathedral of the Intercession of the Virgin by the Moat". The popular alternative refers to Basil the Blessed, a Muscovite 'holy fool' who was buried on the site (in the Trinity Cathedral that once stood here) a few years before the present building was erected.
The Cathedral was ordered by Ivan the Terrible to mark the 1552 capture of Kazan from Mongol forces. It was completed in 1560. That's pretty much all the genuine history that's known about this celebrated landmark. There are, however, scores of legends. Nothing is known about the builders, Barma and Postnik Yakovlev, except their names and the dubious legend that Ivan had them blinded so that they
could not create anything to compare. Historians unanimously state that this is nothing but urban folklore.
Architectural specialists are to this day unable to agree about the governing idea behind the structure. Either the creators were paying homage to the churches of Jerusalem, or, by building eight churches around a central ninth, they were representing the medieval symbol of the eight-pointed star. The original concept of the Cathedral of the Intercession has been hidden from us beneath layers of stylistic additions and new churches added to the main building. In fact, when built, the Cathedral was all white to match the white-stone Kremlin, and the onion domes were gold rather than multicolored and patterned as they are today.
In the 17th century a hip-roofed bell tower was added, the gallery and staircases were covered with vaulted roofing, and the helmeted domes were replaced with decorated ones. In 1860, dur-ing rebuilding, the Cathedral was painted with a more complex design, and has remained unchanged since.
For a time in the Soviet Union, there was talk of demolishing St. Basil's — mainly because it hindered Stalin's plans for massed parades on Red Square. It was only saved thanks to the courage of the architect Pyotr Baranovsky. When ordered to prepare the build¬ing for demolition, he refused categorically, and sent to the Kremlin an extremely blunt telegram. The Cathedral remained standing, and Baranovsky's conservation efforts earned him five years in prison.
The Cathedral is now a museum. During restoration work in the seventies a wooden spiral staircase was discovered within one of the walls. Visitors now take this route into the central church with its extraordinary, soaring tented roof and a fine 16th-centu¬ry iconostasis. You can also walk along the narrow, winding gallery, covered in beautiful patterned paintwork.
One service a year is held in the Cathedral, on the Day of Intercession in October.

Переводы текстов English Михеева 11 класс Unit 1 63


Поужинав, Джордж вытащил банджо и собрался поиграть, но Гаррис возражал; он сказал, что у него разболелась голова и подобное
испытание ему не под силу. Джордж думал, что музыка будет полезна, -он сказал, что она вообще успокаивает нервы и излечивает головную боль. Для примера он даже взял несколько аккордов, просто чтобы показать Харрису, какой она была.
Гаррис сказал, что предпочитает, чтобы у него болела голова.
Джордж так и не выучился играть на банджо до сих пор. Слишком уж много разочарований встретилось на его пути. Он пробовал упражняться два или три вечера во время нашего путешествия по реке, но неизменно терпел фиаско. Голоса Гарриса было достаточно, чтобы обескуражить кого угодно, вдобавок к чему Монморанси всякий раз усаживался рядом и заунывно выл во время исполнения. Это было нечестно по отношению к человеку и не давало ему ни единого шанса.
- Ну зачем он так воет, когда я играю? - возмущался Джордж, целясь в него башмаком.
- А ты-то зачем так играешь, когда он воет? - возражал Гаррис, ловя башмак. - Оставь его в покое. Он не может не выть! У него музыкальный слух, а твоя игра заставляет его взвыть!
Тогда Джордж решил отложить занятия на банджо до возвращения домой. Но и там у него было немного возможностей. Миссис П. являлась к нему и говорила, что ей очень жаль, - потому что лично она любила слушать Джорджа, - но наверху живет леди в интересном положении, и доктор опасается, что это может нанести вред ребенку.
После этого Джордж попытался выносить банджо с собой ночью на улицу и практиковаться в сквере неподалеку. Но соседи пожаловались на это в полицию, и за Джорджем в одну ночь была установлена слежка, и однажды его поймали. Улики против него были неопровержимы, и его приговорили к шести месяцам примерного поведения.
Казалось, после этого он совсем разочаровался в этом деле и подал рекламное объявление о продаже с огромным убытком - "владельцу он больше не нужен" - и стал практиковаться в искусстве показывать карточные фокусы.
Должно быть, учиться играть на музыкальном инструменте - отчаянное занятие. Можно подумать, что обществу, для его же пользы, следует помогать человеку, изучающему игру на каком-либо музыкальном инструменте. Но ведь не помогает! (по мотивам «Трое в лодке» Джерома К. Джерома)

Английская версия текстов, переведенных выше:
George got out his banjo after supper, and wanted to play it, but Harris objected: he said he had got a headache, and did not feel strong enough to stand it. George thought the music might do him good — said music often soothed the nerves and took away a headache; and he twanged two or three notes, just to show Harris what it was like.
Harris said he would rather have the headache.
George has never learned to play the banjo to this day. He has had too much all-round discouragement to meet. He tried on two or three evenings, while we were up the river, to get a little prac¬tice, but it was never a success. Harris's language used to be enough to unnerve any man, added to which, Montmorency would sit and howl steadily, right through the performance. It was not giving the man a fair chance.
"What's he want to howl like that for when I'm playing?" George would exclaim indignantly, while taking aim at him with a boot.
"What do you want to play like that for when he is howling?" Harris would retort, catching the boot. "You let him alone. He can't help howling. He's got a musical ear, and your playing makes him howl."
So George determined to postpone study of the banjo until he reached home. But he did not get much opportunity even there. Mrs P. used to come up and say she was very sorry — for herself, she liked to hear him — but the lady upstairs was in a very delicate state, and the doctor was afraid it might injure the child.
Then George tried taking it out with him late at night, and practising round the square. But the inhabitants complained to the police about it, and a watch was set for him one night, and he was captured. The evi¬dence against him was very clear, and he was bound over to keep the peace for six months.
He seemed to lose heart in the business after that and advertised the instrument for sale at a great sacrifice — "owner having no further use for same" — and took to learning card tricks instead.
It must be disheartening work learning a musical instrument. You would think that Society, for its own sake, would do all it could to assist a man to acquire the art of playing a musical instrument. But it doesn't!
(Abridged from "Three Men in a Boat" by Jerome K. Jerome)
Назад Вперед

О сайте

Reshak.ru - сайт решебников по английскому языку. Здесь вы сможете найти решебники, переводы текстов, Java решебники. Практически весь материал, собранный на сайте - сделанный для людей! Все решебники выполнены качественно, в понятном интерфейсе, с приятной навигацией. Благодаря нам, вы сможете скачать гдз, решебник английского, улучшить ваши школьные оценки, повысить знания, получить намного больше свободного времени.
Главная задача сайта: помогать школьникам в решении домашнего задания. Кроме того, весь материал гдз английский совершенствуется, добавляются новые сборники решений, книги для учителя и учебники, решебники по изучению английского языка.

Информация

©reshak.ru По всем вопросам обращаться на электронную почту: admin@reshak.ru. При копировании материала ссылка на сайт обязательна.