Краткое содержание

Гоголь "Мёртвые души" Вариант 3


Вариант 1
Время чтения 17 мин

Вариант 2
Время чтения 45 мин

Вариант 3
Время чтения 56 мин

Вариант 4
Время чтения 6 мин

Иллюстрация Мертвые души
Том первый
ГЛАВА I

В ворота гостиницы губернского города NN въезжает довольно красивая рессорная бричка. В ней сидит “господин, не красавец, но и не дурной наружности, ни слишком толст, ни слишком тонок; нельзя сказать, чтобы-стар, однако ж и не так, чтобы слишком молод”. Въезд его не произвел в городе совершенно никакого шума. Во дворе господин был встречен трактирным слугой. Тот проворно повел господина вверх по всей деревянной “галдарее” показывать ниспосланный ему Богом покой. Пока приезжий осматривал свою комнату, внесены были его пожитки: прежде всего чемодан из белой кожи, несколько поистасканный, показывавший, что был не первый раз в дороге. Чемодан внесли кучер Селифан, низенький человек в тулупчике, и лакей Петрушка, малый лет тридцати, немного суровый на первый взгляд. Господин отправился в общую залу. Пока ему подавались разные обычные в трактирах блюда, как-то: щи с слоеным пирожком, нарочно сберегаемым для проезжающих в течение нескольких недель, мозги с горошком, сосиски с капустой, пулярка жареная, огурец соленый и вечный слоеный сладкий пирожок, всегда готовый к услугам: пока ему все это подавалось и разогретое, и просто холодное, он заставил слугу рассказывать всякий вздор о трактире и трактирщике да много ли получается дохода. Между прочим, приезжий успел-таки порасспросить с чрезвычайной точностью, кто в городе губернатор, кто председатель палаты, кто прокурор — словом, не пропустил ни одного значительного чиновника; но еще с большей точностью расспросил обо всех значительных помещиках, сколько кто имеет душ крестьян, как далеко живет от города, какого даже характера и как часто приезжает в город; расспросил внимательно о состоянии края: не было ли каких болезней в их губернии — повальных горячек, убийственных каких-либо лихорадок, оспы и тому подобного, и все так обстоятельно и с такой точностью, которая показывала более, чем одно простое любопытство.


Отдохнув в номере после обеда, господин написал на лоскутке бумажки, по просьбе трактирного слуги, чин, имя и фамилию для сообщения в полицию: “Коллежский советник Павел Иванович Чичиков, помещик, по своим надобностям”. А сам отправился осматривать город, которым был, как казалось, удовлетворен, так как нашел, что город никак не уступал другим губернским городам: сильно била в глаза желтая краска на каменных домах и скромно темнела серая на деревянных. Попадались почти смытые дождем вывески с кренделями и сапогами, кое-где с нарисованными синими брюками и подписью какого-то Аршавского портного; где магазин с картузами, фуражками и надписью: “Иностранец Василий Федоров”; где нарисован был бильярд с двумя игроками во фраках — под всем этим было написано: “И вот заведение”. Чаще же всего заметно было потемневших двуглавых государственных орлов, которые теперь уже заменены лаконической надписью: “Питейный дом”. Мостовая везде была плоховата.


Весь следующий день посвящен был визитам; приезжий отправился делать визиты всем городским сановникам. Был с почтением у губернатора, потом отправился к вице-губернатору, потом был у прокурора, у председателя палаты, у полицеймейстера, у откупщика, у начальника над казенными фабриками... жаль, что несколько трудно упомнить всех сильных мира сего; во довольно сказать, что приезжий оказал необыкновенную деятельность насчет визитов: он явился даже засвидетельствовать почтение инспектору врачебной управы и городскому архитектору. В разговорах с этими властителями он очень искусно умел польстить каждому. О себе же, как казалось, избегал много говорить; если же и говорил, то какими-то общими местами, с заметной скромностью, и разговор его в таких случаях принимал несколько книжные обороты: что он незначащий червь мира сего и не достоин того, чтобы много о нем заботились, что испытал много на веку своем, претерпел на службе за правду, имел много неприятелей, покушавшихся даже на жизнь его, и что теперь, желая успокоиться, ищет избрать наконец место для жительства, и что, прибывши в этот город, почел за непременный долг засвидетельствовать свое почтение первым его сановникам. Ничего более этого не узнала местная публика и на вечернем приеме у губернатора. Мужчины здесь, как и везде, были двух родов: одни тоненькие, которые все увивались около дам. Другой род мужчин составляли толстые или такие же, как Чичиков, то есть не так чтобы слишком толстые, однако ж и не тонкие. Эти, напротив того, косились и пятились от дам и посматривали только по сторонам, не расставлял ли где губернаторский слуга зеленого стола для виста. Это были почетные чиновники в городе. Чичиков после наблюдений присоединился к толстым, где встретил почти всё знакомые лица: прокурора, человека серьезного и молчаливого; почтмейстера, низенького человека, но остряка и философа; председателя палаты, весьма рассудительного и любезного человека, — которые все приветствовали его, как старинного знакомого, на что Чичиков раскланивался несколько набок, впрочем, не без приятности. Тут же познакомился он с учтивым помещиком Маниловым и несколько неуклюжим на взгляд Собакевичем. Он тотчас же осведомился о них, отозвав тут же несколько в сторону председателя и почтмейстера. Прежде всего он расспросил их, сколько у каждого их них душ крестьян и в каком положении находятся их имения, а потом уже осведомился, как имя и отчество. Через некоторое время он совершенно успел очаровать их. Помещик Манилов, “еще вовсе человек не пожилой, имевший глаза сладкие, как сахар, и щуривший их всякий раз, когда смеялся, был от него без памяти...” Он просил убедительно сделать ему честь своим приездом в деревню, до которой, по его словам, было только пятнадцать верст от городской заставы. “На что Чичиков... отвечал, что он не только с большой охотою готов это исполнить, но даже почтет за священнейший долг. Собакевич тоже сказал несколько лаконически: "И ко мне прошу", — шаркнувши ногою...” На другой день Чичиков отправился на обед и вечер к полицеймейстеру, где играли в вист до двух часов ночи. Там, между прочим, он познакомился с помещиком Ноздревым, “человеком лет тридцати, разбитным малым, который ему после трех-четырех слов начал говорить "ты". С полицеймейстером и прокурором Ноздрев тоже был на "ты" и обращался по-дружески; но, когда сели играть в большую игру, полицеймейстер и прокурор чрезвычайно внимательно рассматривали его взятки и следили почти за всякою картою, с которой он ходил”.


Следующие несколько дней Чичиков ни часа не сидел в гостинице и приезжал сюда только с тем, чтобы заснуть. “Он во всем как-то умел найтиться и показал в себе светского человека... умел хорошо держать себя. Говорил ни громко, ни тихо, а совершенно так, как следует. Словом, куда ни повороти, был очень порядочный человек. Все чиновники были довольны приездом нового лица”.


ГЛАВА II

Чичиков провел больше недели в городе, разъезжая по вечеринкам и обедам. Наконец он решил перенести свои визиты за город и посетить Манилова и Собакевича, которым дал слово. “Может быть, к сему побудила его другая, более существенная причина, дело более серьезное, близшее к сердцу...” Кучеру Селифану отдано было приказание рано поутру заложить лошадей в известную бричку; Петрушке приказано было оставаться дома, смотреть за комнатой и чемоданом. Автор знакомит читателя “с сими двумя крепостными людьми нашего героя”. “Петрушка ходил в несколько широком коричневом сюртуке с барского плеча и имел, по обычаю людей своего звания, крупный нос и губы. Характера он был больше молчаливого, чем разговорчивого; имел даже благородное побуждение к просвещению, то есть чтению книг, содержанием которых не затруднялся; он все читал с равным вниманием”. Кроме страсти к чтению, он имел еще два обыкновения: спать не раздеваясь и носить всегда с собою какой-то особенный воздух... так что достаточно было ему пристроить свою кровать хотя в прежде необитаемой комнате, да перетащить туда шинель и пожитки, и уже казалось, что в этой комнате лет десять жили люди. Чичиков, человек весьма щекотливый и даже в некоторых случаях привередливый, потянув воздух поутру, морщился и говорил: “Ты, брат, черт тебя знает, потеешь, что ли. Сходил бы ты хоть в баню”. На что Петрушка ничего не отвечал. Кучер Селифан был совершенно другой человек...


Однако же нужно возвратиться к герою. Итак, отдав нужные приказания еще с вечера, проснувшись поутру очень рано, вымывшись, вытершись с ног до головы мокрою губкой, что делалось только по воскресным дням, — выбрившись, надев фрак брусничного цвета с искрой и потом шинель, он сошел с лестницы и сел в бричку. “С громом выехала бричка из-под ворот гостиницы на улицу... Не без радости был вдали узрет полосатый шлагбаум, дававший знать, что мостовой, как и всякой другой муке, будет скоро конец; и еще несколько раз ударившись довольно крепко головою в кузов, Чичиков понесся наконец по мягкой земле”. Проехали пятнадцатую милю — Маниловки не было... Поехали отыскивать. Тут Чичиков вспомнил, что если приятель приглашает к себе в деревню за пятнадцать верст, то значит, что до нее есть верных тридцать. “Деревня Маниловка немногих могла заманить своим местоположением. Дом господский стоял одиночкой на юру, то есть на возвышении, открытый всем ветрам..; покатость горы была одета подстриженным дерном”. На ней были разбросаны кое-какие растения и была видна беседка с плоским зеленым куполом, деревянными голубыми колоннами и надписью: “Храм уединенного размышления”. Пониже был заросший пруд. В низине, частью и по самому скату, темнели серенькие бревенчатые избы, которые герой наш, неизвестно по каким причинам, в ту же минуту принялся считать и насчитал более двухсот. Кругом все было голо, лишь поодаль в стороне темнел сосновый лес.


Подъезжая ко двору, Чичиков заметил на крыльце самого хозяина, который стоял, приставив руку ко лбу в виде зонтика, и рассматривал подъезжавший экипаж. Манилов был очень рад гостю и увел его в дом. “Один Бог разве мог сказать, какой был характер Манилова. Есть род людей, известных под именем: люди так себе, ни то ни се, ни в городе Богдан, ни в селе Селифан, по словам пословицы. Может быть, к ним следует отнести и Манилова. Он был человек видный; черты лица его были не лишены приятности, но в эту приятность, казалось, чересчур было передано сахару; в приемах и оборотах его было что-то заискивающее расположения и знакомства. Он улыбался заманчиво, был белокур, с голубыми глазами. В первую минуту разговора с ним не можешь не сказать: “какой приятный и добрый человек!” В следующую за тем минуту ничего не скажешь, а в третью скажешь: “Черт знает что такое!” — и отойдешь подальше; если ж не отойдешь, почувствуешь скуку смертельную. От него не дождешься никакого живого слова. У всякого есть свой задор: у одного — борзые собаки, другому кажется, что он сильный любитель музыки, третий мастер лихо обедать... — словом, у всякого есть своё, но у Манилова ничего не было. Дома он говорил очень мало и большей частью размышлял и думал, но о чем он думал, тоже разве Богу было известно. Хозяйством нельзя сказать чтобы он занимался, он даже никогда не ездил на поля, хозяйство шло как-то само собой. Иногда, глядя с крыльца на двор и на пруд, говорил он о том, что как бы хорошо было, если бы вдруг от дома провести подземный ход или через пруд выстроить каменный мост, на котором были бы по обеим сторонам лавки, и чтобы в них сидели купцы и продавали разные мелкие товары, нужные для крестьян. Впрочем, так и оканчивалось только одними словами. В его кабинете лежала какая-то книжка, заложенная закладкою на четырнадцатой странице, которую он постоянно читал уже два года. В доме его чего-нибудь вечно недоставало: все кресла были обтянуты прекрасным шелком, а на два кресла недостало. Вечером подавался на стол очень щегольский подсвечник и рядом с ним ставился какой-то просто медный инвалид, хромой и весь в сале.


Жена не отличается от мужа: хотя минуло уже восемь лет их супружества, готовила ко дню рождения супруга подарок: бисерный чехольчик на зубочистку. Словом, они были, как говорится, счастливы. Конечно, можно было заметить, что в доме есть много других занятий, кроме продолжительных поцелуев и сюрпризов... В кухне готовили глупо и без толку, в кладовой пусто, ключница ворует, слуги нечистоплотны и пьяницы... Но все это предметы низкие, а Манилова воспитана хорошо, в пансионе, где обучают трем основам добродетели: французскому языку, фортепьяно и вязанию кошельков и других сюрпризов.


Между тем Чичиков и Манилов застряли у дверей, стараясь пропустить спутника непременно первым. Наконец боком протиснулись оба.


После совершенно пустого разговора: “Какой приятный человек тот,.. Какой препочтеннейший человек этот...” — все садятся за стол. В столовой уже были два мальчика, сыновья Манилова. При них стоял учитель. Хозяйка села за свою суповую чашку; гостя посадили между хозяином и хозяйкой, слуга завязал детям на шею салфетки. Оказалось, детей зовут: старшего, семи лет, — Фемистоклюс, младшего, шестилетнего, — Алкид. После обеда Манилов намеревался препроводить гостя в гостиную, как вдруг “гость объявил с весьма значительным видом, что он намерен с ним поговорить об одном очень нужном деле”.


Разговаривали они в кабинете Манилова, где на столе лежала вышеупомянутая книга, несколько исписанных бумаг, но больше всего было табаку. Чичиков отказывается от трубки и приступает наконец к разговору: “Как давно вы изволили подавать ревизскую сказку?” (Это именной список крепостных крестьян, представляемый помещиками по время ревизии, переписи крестьян.) Манилов, естественно, не помнит точно, но давно. Чичиков интересуется, как много крестьян умерло у Манилова с тех пор? Манилов не знает. Зовут приказчика. Пока приказчик удаляется, чтобы уточнить число умерших, Манилов спрашивает: “А для каких причин вам это нужно?” “Вы спрашиваете, для каких причин? Причины вот какие: я хотел бы купить крестьян...” “Но позвольте спросить вас, — поинтересовался Манилов, — как вы желаете купить крестьян: с землею пли просто на вывод, то есть без земли?” “Нет, я не то чтобы совершенно крестьян, — сказал Чичиков, — я желаю иметь мертвых...” “Как-с? извините... я несколько туг на ухо, мне послышалось престранное слово...” “Я полагаю приобресть мертвых, которые, впрочем, значились бы по ревизии как живые”, — пояснил Чичиков.


“Манилов выронил тут же чубук с трубкою на пол и как разинул рот, так и остался с разинутым ртом в продолжение нескольких минут. Оба приятеля... остались недвижимы, вперя друг в друга глаза, как те портреты, которые вешались в старину по обеим сторонам зеркала. Наконец Манилов поднял трубку с чубуком и поглядел снизу ему в лицо, не видно ли какой усмешки на губах его; но ничего не было видно такого, напротив, лицо даже казалось степеннее обыкновенного... Манилову пришло в голову, уж не спятил ли гость, и он со страхом посмотрел на него пристально; но глаза гостя были совершенно ясны... все было прилично и в порядке. Делать было нечего, кроме как выпустить тонкой струйкой дым изо рта”.


До Манилова никак не доходит, зачем человек может покупать мертвых. “Может быть, вы изволили выразиться так для красоты слога?” — Манилов был в полной растерянности. “Итак, если нет препятствий, то с богом можно бы приступить к совершению купчей крепости”, —сказал Чичиков. “Как, на мертвые души купчую?” Чичикову удается все-таки убедить Манилова, что никакого нарушения гражданского закона не будет, что подобное предприятие никак не будет не соответствующим гражданским постановлениям и дальнейшим видам России. Казна получит даже выгоды в виде законных пошлин. Чичиков заговаривает о цене, Манилов удивлен: “Как о цене? Неужели вы полагаете, что я стану брать деньги за души, которые в некотором роде окончили свое существование? Если уж вам пришло этакое, так сказать, фантастическое желание, то с своей стороны я передаю их вам безынтересно и купчую беру на себя”. Чичиков рассыпался в благодарностях. Манилов был совершенно растроган. Чичиков уезжает, несмотря на уговоры остаться. Манилов размышляет о приятностях дружеской жизни и о том, что вот государь, узнав об их дружбе, пожаловал бы их генералами. Вдруг вспомнилась снова странная просьба Чичикова.


ГЛАВА III

Чичиков в довольном расположении духа сидел в своей бричке, погрузившись в сметы и соображения, которые, судя по улыбке, блуждающей по его лицу, были ему приятны. Селифаи между тем управлялся с лошадьми, рассуждая на собственные темы, от которых его оторвал лишь удар грома, за ним — следующий. Вдруг дождь хлынул как из ведра. Селифан провор но натянул какую-то дерюгу против дождя и прикрикнул на лошадей. Но ояяе мог вспомнить, сколько поворотов они проехали, а потому, как русский человек, повернув направо при первом же случае, пустился вскачь. Деревня Собакевича не показывалась, что беспокоило Чичикова. Между тем Чичиков заметил, что бричка качается из стороны в сторону: было ясно, что они своротили с дороги и, вероятно, тащатся по взбороненному полю. Оказалось к тому же что Селифан пьян. Но в это время судьба как будто решила над ними сжалиться. Издали послышался собачий лай. На оклик ответил женский голос. Ворота отперлись. Бричка остановилась перед небольшим домиком. Чичикова проводили в тесно заставленную, захламленную комнату. Минуту спустя вышла хозяйка, “женщина пожилых лет в каком-то спальном чепце... одна из тех матушек, небольших помещиц, которые плачутся на неурожаи, убытки и держат голову несколько набок, а между тем набирают понемногу деньжонок в пестрядевые мешочки, размещенные по ящикам комодов”. Хозяйка сообщила, что ни о каком Собакевиче и слыхом не слыхала, да и Манилова тоже не знает. Имена ее соседей, которые она перечислила, Чичикову слышать пока не доводилось. Они заехали очень далеко. Хозяйка уложила гостя спать. Утром Чичиков прежде всего взглянул на крестьянские избы, которые показывали довольство их обитателей: все содержалось в порядке.


За завтраком хозяйка наконец представляется: Настасья Петровна Коробочка, коллежская секретарша. Чичиков заводит разговор об умерших крестьянах, интересуясь, нельзя ли их купить. “Да на что ж они тебе?” —сказала старуха, выпучив на него глаза. Она задумалась. Коробочка видела, что дело, точно, как будто выгодное, да только уж слишком новое и небывалое; а потому начала сильно побаиваться, чтобы как-нибудь не надул ее этот покупщик. Начинаются отговорки. “Лучше уж я маненько повременю, — говорит она, — авось понаедут купцы, да применюсь к ценам... А может, в хозяйстве-то как-нибудь по случаю понадобятся...” Чичиков выходит из терпения, сравнивает ее с дворняжкой, что лежит на сене: и сама не ест сена, и другим не дает. “Я хотел было закупать у вас хозяйственные продукты разные, потому что я и казенные подряды тоже веду...” “Здесь он прилгнул, хоть и вскользь и без всякого дальнейшего размышления, но неожиданно удачно”. Коробочка согласна, пишет доверенность на имя отца Кирилла на совершение купчей. Чичиков весь выжат как лимон. Выйдя в гостиную, он достает свою шкатулку с документами и гербовой бумагой. Наконец дело сделано. Стол был уже накрыт. Селифан между тем вот-вот должен подогнать бричку. Коробочка дает в проводники девочку — показать дорогу. Кони тронулись. У трактира Чичиков дал ей медный грош, и она побрела восвояси.


ГЛАВА IV

Чичиков останавливается в трактире, чтобы дать отдых лошадям и пообедать. Ему подали поросенка с хреном и со сметаной. За едой Чичиков, по обыкновению, полюбопытствовал насчет окрестных помещиков. Оказалось, что старуха знает и Собакевича, и Манилова. Когда обед.уже подходил к концу, Чичиков услышал стук подъехавшего экипажа и выглянул в окно. Перед трактиром остановилась легонькая бричка, запряженная тройкой лошадей. Из нее вылезало двое каких-то мужчин. Один белокурый, высокого роста; другой немного пониже и чернявый. Издали тащилась еще плохонькая коляска, влекомая четверней. Вошедший первым белокурый поздоровался с Чичиковым, тот ответил тем же. Они, наверное, скоро и познакомились бы, если б не чернявый, который, показавшись в дверях, с криками “Ба-ба-ба” кинулся к Чичикову, расставив руки. Чичиков узнал Ноздрева, с которым обедал у прокурора.


Ноздрев, не умолкая ни на минуту, принялся описывать ярмарку, с которой возвращался вместе со своим зятем Мижуевым и где проигрался в пух и прах, так что даже и бричку проиграл, а это коляска обывательская. Хорошо, хоть зятя встретил. Пили на ярмарке так много, что Ноздрев самолично выпил семнадцать бутылок шампанского. Зять возражает, но на Ноздрева это не действует. Узнав, что Чичиков едет по делу к Собакевичу, Ноздрев принимается его уговаривать поехать сначала к нему. Кстати, показывает щенка, которого пытается ему продать. Зять все время просится домой, но почему-то не смеет перечить Ноздреву и остается. Итак, все трое отправляются к Ноздреву.


Таких людей, как Ноздрев, всякому приходилось встречать немало. Они называются разбитными малыми, слывут еще в детстве и в школе за хороших товарищей и при все том бывают весьма больно поколачиваемы. В лицах их всегда видно что-то открытое, прямое, удалое. Они скоро знакомятся, и не успеешь оглянуться, как уже говорят тебе “ты”. Они всегда говоруны, кутилы, лихачи, народ видный. Ноздреву уже тридцать пять, но он ничуть не переменился. Жена его умерла, оставив двух детишек, которые ему совершенно не нужны. Впрочем, за ними присматривает смазливая нянька. Дома он больше двух дней усидеть не может. Он вечно мотается по ярмаркам со всякими съездами и балами. В картишки играл он не совсем безгрешно и чисто, потому его часто поколачивали или трепали за бакенбарды. Но что самое странное, он через некоторое время уже опять встречался как ни в чем не бывало с теми же приятелями, которые его тузили. Ни на одном собрании, где был Ноздрев, не обходилось без истории: или выведут его под руки из зала жандармы, или вытолкают свои же приятели. Есть люди, имеющие страстишку нагадить ближнему, иногда вовсе без всякой причины. Такую же странную страсть имел и Ноздрев.


Между тем экипажи подкатили к крыльцу дома Ноздрева. В доме, посреди столовой, стояли деревянные козлы и два мужика белили стены. Чичиков понял, что обеда не будет раньше пяти. Ноздрев, отдав повеления, повел гостей осматривать все, что только было у него в деревне, на что понадобилось два часа с небольшим. Все было в запустенье, кроме собачьего питомника. Потом они пошли прямо по полю к границе имения Ноздрева, и вдруг оказалось, что и лес вдали на другой стороне тоже его!

Гости воротились той же гадкою дорогой к дому. В кабинете Ноздрева, где, впрочем, не было следов того, что обычно бывает в кабинете, висели только сабли и два ружья. Были еще турецкие кинжалы, на одном из которых по ошибке было вырезано: “Мастер Савелий Сибиряков”. Гостям показали полусломанную шарманку, потом трубки — деревянные, глиняные, всяческие... За обедом, очень невкусным, Ноздрев явно пытался споить Чичикова, но тот ухитрялся всякий раз вылить содержимое бокала в тарелку. Время шло, а о деле говорено еще не было. Зять, при горячей поддержке Чичикова, отправляется наконец домой. В руках у Ноздрева откуда ни возьмись появляются карты, но Чичиков отказывается играть наотрез. Он говорит, что у него к Ноздреву просьба — перевести на него умерших крестьян, которые еще не вычеркнуты из ревизии. Выдумки Чичикова, что, мол, хочет казаться побогаче или что родители невесты этого хотят, эффекта не имеют. “Ведь ты большой мошенник, позволь мне это сказать тебе по дружбе!” — говорит Ноздрев Чичикову, очень его этим обижая. В обмен на мертвые души предлагается живой жеребец или каурая кобыла, собаки, шарманка... Доходит до того, что Ноздрев приказывает не давать овса лошадям Чичикова. Однако день подходит к вечеру. Ночью Чичиков ругает себя за то, что заехал сюда и потерял время, а еще больше за то, что заговорил о деле с Ноздревым.


Утром Ноздрев все не оставил намерения играть в карты на души. Наконец остановились на шашках, но Ноздрев так немилосердно плутовал, что Чичиков играть отказался и сбросил фигуры с доски. Селифан с бричкой между тем были готовы тронуться в путь... “Так ты не хочешь доканчивать партии? — говорил Ноздрев. — Отвечай мне напрямик!” Отказ Чичикова привел к тому, что Ноздрев позвал двух слуг и закричал: “Бейте его!” Но судьбе угодно было спасти Чичикова: звякнули колокольчики, раздался стук колес подлетевшей к крыльцу телеги. Кто-то, с усами, в полувоенном сюртуке, вылезал из нее. Он вошел в ту самую минуту, когда Чичиков не успел еще опомниться от своего страха и был в самом жалком положении. Оказалось, что капитан-исправник приехал объявить Ноздреву, что он находится под судом за “нанесение помещику Максимову личной обиды розгами в пьяном виде”. Чичиков не стал уже вслушиваться в препирательства Ноздрева — схватил шапку да за спиною капитана-исправника выскользнул на крыльцо, сел в бричку и велел Селифану погонять лошадей во весь дух.


ГЛАВА V

Чичиков никак не мог отойти от страха, хотя деревня Ноздревка уже скрылась за полями и отлогостями. Что же до Селифана, то он никак не мог пережить, что его лошадям отказали в овсе. Вот так и получилось, что бричка Чичикова столкнулась с коляской, в которой сидели две дамы, одна старая, другая молодая необыкновенной прелести, что не ускользнуло от глаз Чичикова. С великими трудами и шумом повозки разделили и поехали каждый в свою сторону. А перед глазами Чичикова все стояла молоденькая незнакомка. Бывает в жизни... встретится на пути человека явленье, не похожее на все то, что случалось ему видеть раньше, которое хоть раз пробудит в нем чувство, не похожее на те, которые суждено ему чувствовать всю жизнь. Так и блондинка тоже вдруг совершенно неожиданным образом показалась в нашей повести и так же скрылась. Лишь картина деревни Собакевича рассеяла мысли Чичикова и заставила обратиться к своем постоянному предмету.


Деревня была довольно велика; посреди виднелся деревянный дом с мезонином, красной крышей и темно-серыми или, лучше, дикими стенами, — дом вроде тех, как у нас строят для военных поселений и немецких колонистов. Было заметно, что при постройке его зодчий беспрестанно боролся со вкусом хозяина. Зодчий был педант и хотел симметрии, хозяин — удобства и, как видно, вследствие того заколотил на одной стороне все отвечающие окна и провертел на место их одно маленькое, вероятно, понадобившееся для тесного чулана... Двор был окружен крепкой и непомерно толстой деревянной решеткой. Помещик, казалось, хлопотал много о прочности. На конюшни, сараи и кухни были употреблены полновесные и толстые бревна, определенные на вековое стояние. Деревенские избы мужиков тоже срублены были на диво... все было пригнано плотно и как следует. Словом, на что ни глядел он, было упористо, без пошатки, в каком-то крепком и неуклюжем порядке. Даже и сам Собакевич показался Чичикову похожим на средней величины медведя.


Войдя в гостиную, Собакевич показал на кресла, сказав: “Прошу!”. Гостиная была украшена картинами с изображением греческих полководцев во весь рост. Чичиков попробовал завести приятный разговор, но оказалось, что Собакевич считает всех их общих знакомых — председателя палаты, губернатора, полицеймейстера и остальных — мошенниками и дураками. “Все христопродавцы. Один там только и есть порядочный человек: прокурор; да и тот, если сказать правду, свинья”.


Жена Собакевича Феодулия Ивановна пригласила к столу. Обед был очень обилен. За едой идет беседа... “Толкуют: просвещенье, просвещенье, а это просвещенье — фук! — разглагольствует Собакевич. — У меня не так. У меня когда свинина — всю свинью давай на стол! У меня не так, как у какого-нибудь Плюшкина: восемьсот душ имеет, а живет и обедает хуже моего пастуха!” Этот Плюшкин, естественно, Чичикова заинтересовал. Тем более что у него люди как мухи мрут. А имение его отсюда всего в пяти верстах. Но Собакевич против того, чтоб Чичиков к нему ехал. После обеда Чичиков приступает к делу. Собакевич внимательно выслушал намеки и подходы издалека, а потом брякнул: “Вам нужно мертвых душ?” Начался жестокий торг. Собакевич, как истый торговец, подает свой товар не просто как умерших людей, а как, например, прекрасного сапожника, кирпичника и т. п., словно забыв, что их уже нет. Наконец сходятся в цене. Решают завтра же быть в городе и управиться с купчей крепостью. Чичикову приходится выплатить задаток, но он требует расписку. Прощаясь, Чичиков просит Собакевича никому не говорить о сделке. На том и порешили. Чувствуя непредрасположенность хозяина к его поездке к Плюшкину, Чичиков отправляется обходным путем, чтобы Собакевич от своего дома не видел. Крестьянин, у которого он справляется о дороге, зовет Плюшкина заплатанной... (с очень удачным, но неупотребительном в светском разговоре существительным) — так его зовут в округе. “Выражается сильно русский народ! И если наградит кого словцом, то пойдет оно ему в род и потомство, утащит он его с собою и на службу, и в отставку, и в Петербург, и на край света. Произнесенное меткое слово, все равно что писаное, не вырубливается топором... Как несметное множество церквей, монастырей с куполами, главами, крестами рассыпано на святой, благочестивой Руси, так несметное множество племен, поколений, народов толпится, пестреет и мечется по лицу земли. И всякий народ, носящий в себе залог силы, полный творящих способностей души, своей яркой особенности и других даров Бога, своеобразно отличился каждый своим собственным словом, которым, выражая какой ни есть предмет, отражает в выраженье его часть собственного своего характера... Но нет слова, которое было бы так замашисто, бойко, так вырвалось бы из-под самого сердца, так бы кипело и животрепетало, как метко сказанное русское слово”.


ГЛАВА VI

“Прежде, в лета моей юности, в лета невозвратно мелькнувшего моего детства, мне было весело подъезжать в первый раз к незнакомому месту: все равно, была ли то деревушка, бедный уездный городишка, село ли, слободка, — любопытного много открывал в нем детский любопытный взгляд.


Всякое строение, все, что носило только на себе напечатленье какой-нибудь заметной особенности, — все останавливало меня и поражало. Подъезжая к поместью какого-нибудь помещика, я любопытно смотрел на высокую узкую деревянную колокольню или широкую темную деревянную старую церковь. Заманчиво мелькали мне издали сквозь древесную зелень красная крыша и белые трубы помещичьего дома-Теперь равнодушно подъезжаю ко всякой незнакомой деревне и равнодушно гляжу на ее пошлую наружность.... О моя юность! о моя свежесть!” — с лиризмом начинает следующую главу автор.
Покачиваясь в своей бричке и посмеиваясь про себя над прозвищем, что мужики дали Плюшкину, Чичиков незаметно оказался в середине обширного села. Но скоро почувствовал это затылком и боками — пред ним тянулась бревенчатая мостовая, пред которою городская каменная была ничто. Какую-то особенную ветхость заметил Чичиков на всех деревянных строениях — все было старо, темно и полуразрушено. Наконец частями стал показываться господский дом, и в том месте, где цепь изб прервалась, он стал виден весь. “Каким-то дряхлым инвалидом глядел сей странный замок, длинный непомерно. Местами был он в один этаж, местами в два: на темной крыше... торчали два бельведера, оба уже пошатнувшиеся... Стены дома ощеливали местами нагую штукатурную решетку и, как видно, много потерпели от всяких непогод, дождей, вихрей и осенних перемен. Из окон только два были открыты, прочие были заставлены ставнями или даже забиты досками. Старый, обширный, тянувшийся позади дома сад, выходивший за село и потом пропадавший в поле, заросший и заглохлый, один освежал эту обширную деревню и один был вполне живописен в своем картинном опустении. ...Все было хорошо, как не выдумать ни природе, ни искусству, но как бывает только тогда, когда они соединятся вместе...”


Вскоре Чичиков заметил во дворе какую-то фигуру. Он долго не мог понять, какого пола была фигура: баба или мужик. “Платье на ней было совершенно неопределенное, похожее очень на женбкий капот, на голове колпак, какой носят деревенские дворовые бабы, только один голос (а как раз шла перебранка с приехавшим на телеге мужиком) показался ему несколько сиалым для женщины. Фигура с своей стороны глядела на него тоже пристально. По висевшим у ней за поясом ключам... Чичиков заключил, что это, верно, ключница”. Но оказалось, что это помещик Степан Плюшкин, что обнаружилось, когда Чичиков был приглашен в дом.


Когда он наконец оказался в свету, он “был поражен представшим беспорядком. Казалось, как будто в доме происходило мытье полов и сюда на время нагромоздили всю мебель. На одном столе стоял даже сломанный стул, и рядом с ним часы с остановившимся маятником, к которому паук уже приладил паутину... На бюро... лежало множество всякой всячины: куча исписанных мелко бумажек, накрытых мраморным позеленевшим прессом с яичком наверху, какая-то старинная книга в кожаном переплете с красным обрезом, лимон, весь высохший, ростом не более лесного ореха, отломленная ручка кресел, рюмка с какою-то жидкостью и тремя мухами, накрытая письмом, два пера, чек сургучика, кусочек где-то поднятой тряпки, два пера, запачканные чернилами, высохшая, как в чахотке, зубочистка, совершенно пожелтевшая, которою хозяин, может быть, ковырял в зубах своих еще до нашествия на Москву французов... С середины потолка висела люстра в холстинном мешке, от пыли" сделавшаяся похожею на шелковый кокон, в котором сидит червяк. Никак бы нельзя было сказать, чтобы в комнате сей обитало живое существо, если бы не возвещал его пребыванье старый поношенный колпак, лежавший на столе”.


Итак, выяснилось, наконец, что хозяин поместья •— Степан Плюшкин, так похожий на ключницу. “Лицо его не представляло ничего особенного; оно было почти такое же, как у многих худощавых стариков, один подбородок только выступал очень далеко вперед, так что он должен был всякий раз закрывать его платком, чтобы не заплевать; маленькие глазки еще не потухнули и бегали из-под высоко выросших бровей, как мыши... Гораздо замечательнее был наряд его: никакими средствами и стараньями нельзя было докопаться, из чего состряпан был его халат... На шее у него тоже было повязано что-то такое, которое нельзя было разобрать: чулок ли, подвязка ли, только никак не галстук. Словом, если бы Чичиков встретил его, так принаряженного, где-нибудь у церковных дверей, то, вероятно, дал бы ему медный грош. Но пред ним стоял не нищий, пред ним стоял помещик. У этого помещика была тысяча с лишком душ, и попробовал бы кто найти у кого другого столько хлеба зерном, мукою и просто в кладях, у кого бы кладовые, амбары и сушилы загромождены были таким множеством холстов, сукон, овчин...” Если б кто попал к нему на рабочий двор, где изготавливалась посуда и всякие деревянные изделия, он бы решил, что оказался на рынке в Москве. И при всем том Плюшкин изо дня в день бродил по улицам своей деревни, подбирая все, что только попадалось на глаза: утерянную офицером шпору, забытое ведро...

А ведь когда-то он был просто бережливым хозяином. У него была жена, сын и две дочери, к нему заезжали соседи пообедать и поучиться у него хозяйству и экономии. Но добрая хозяйка умерла. Пришлось взять на себя часть обязанностей по домашнему хозяйству. На старшую дочь Александру Степановну положиться было нельзя. Да она, кстати, скоро убежала и обвенчалась с кавалерийским офицером. Отец проклял ее. Учитель-француз и гувернантка были прогнаны. Сын пошел в армию. Младшая дочь умерла — и дом окончательно опустел. Одиночество увеличило скупость. А скупость чем больше пожирает, тем становится ненасытнее. Человеческие чувства слабеют и мелеют под ее напором. Сын проигрался в карты и попросил денег — богатый отец послал ему только отцовское проклятие.


К нему приезжали купцы за товаром, торговались, пытаясь хоть что-то купить, и наконец бросили эту пустую затею — ничего нельзя было купить, товар был в ужасном состоянии. А между тем в хозяйстве доход собирался по-прежнему. Все сваливалось в кладовые, чтобы превратиться там в гниль и труху. Как-то раз приехала, надеясь что-нибудь получить, Александра Степановна с маленьким сынком. Напрасно.


Чичиков никак не мог сообразить, как ему объяснить причину своего посещения. Плюшкин пригласил его садиться, но предупредил, что кормить не будет. Разговор заходит о крепостных и их высокой смертности в поместье Плюшкина (что радует Чичикова). В общем, вместе с беглыми набирается двести с лишним душ. Плюшкин пишет доверенность на совершение купчей своему знакомому в городе — председателю. После долгих поисков находится листок бумаги, доверенность готова, и Чичиков, отказавшись от чая, возвращается в город. Он в самом веселом расположении духа. Даже запевает, удивив этим Селифана.


ГЛАВА VII

“Счастлив писатель, который мимо характеров скучных, противных... приближается к характерам, являющим высокое достоинство человека, который из великого омута ежедневно вращающихся образов избрал одни немногие исключения, который не изменял ни разу высокого строя своей лиры— и, не касаясь земли, весь повергался в свои далеко отторгнутые от нее и возвеличенные образы. Он чудно польстил (людям), сокрыв печальное в жизни, показав им прекрасного человека. Великим всемирным поэтом именуют его... Но не таков удел, и другая судьба писателя, дерзнувшего вызвать наружу все, что ежеминутно пред очами и чего не зрят равнодушные очи, — всю страшную, потрясающую тину мелочей, опутавших нашу жизнь, всю глубину холодных, раздробленных, повседневных характеров, которыми кишит наша земная, подчас горькая и скучная дорога, и... дерзнувшего выставить их выпукло и ярко на всенародные очи! Ему не собрать народных рукоплесканий, ему не зреть признательных слез... Ибо не признает современный суд, что много нужно глубины душевной, дабы озарить картину, взятую из презренной жизни, и возвести ее в перл создания... и все обратит в упрек и поношенье непризнанному писателю; без участья, как бессемейный спутник, останется он один посреди дороги. Сурово его поприще, и горько почувствует он свое одиночество”.


После этого грустного лирического отступления автор возвращается к Чичикову, который, проснувшись и полежав немного, щелкнул рукой при мысли, что у него без малого четыреста душ. Ему хотелось поскорее кончить все, а потому он решил сам сочинить крепости, написать и переписать их, чтобы не платить подьячим. В два часа все было готово. И вот, глядя на эти листки, списки людей, которые когда-то были живы, что-то чувствовали и делали, Чичиков вдруг останавливается и слегка задумывается. Но пора! Чичиков отправляется в гражданскую палату. Не успел он выйти на улицу, как наткнулся на Манилова, который принялся его обнимать и лобызать. Манилов подает Чичикову бумагу, свернутую в трубочку и связанную розовой ленточкой. После некоторых блужданий по конторе приятели оказываются у так называемого крепостного стола, где сидит сам Иван Антонович. Даже имея таких знакомых, как председатель палаты, Чичикову все же приходится ему кое-что “сунуть”. В зале присутствия они увидели, кроме председателя, и Собакевича. Чичиков передал председателю письмо от Плюшкина, и председатель согласился быть поверенным. Чичиков просит закончить все побыстрее, потому что ему хотелось завтра бы уехать из города. Председатель обещает. Чичиков просит послать за поверенным одной помещицы, с которой он тоже совершил сделку. Это сын протопопа отца Кирилла. Председатель и это обещает сделать тут же. Пока Чичиков рассказывает о том, что своих крестьян он намерен поселить в Херсонской губернии, приходят необходимые свидетели, и все расписались каждый как мог. Известный Иван Антонович управился весьма проворно: крепости были записаны, помечены, занесены в книгу и куда следует. Председатель приказал даже взять с Чичикова только половину пошлинных денег, отнеся вторую половину на счет другого какого-то просителя. После этого председатель предлагает вспрыснуть покупку. Для таких дел у них есть незаменимый человек — полицеймейстер. Тот шепнул что надо на ухо квартальному — и вскоре стол был готов. За обедом подгулявшие приятели уговаривают Чичикова не уезжать и вообще тут жениться. Чичиков, захмелев, болтает про трехпольное хозяйство, воображая себя уже настоящим херсонским помещиком. Отправляясь на бричке в го'стиницу, Чичиков даже дал Селифану указание собрать всех вновь переселившихся мужиков и сделать перекличку. Прибыв на место, Селифан зовет Петрушку, тот раздевает и укладывает барина, пока Селифан занимается в конюшне, а потом они дружно идут на другую сторону улицы, в кабак.


ГЛАВА VIII

В городе только и говорят что о покупках Чичикова. Особые сомнения вызывает у всех покупка крестьян на вывод. Известно ведь, что помещик хорошего крестьянина не продаст, значит, это все пьяницы и воры, праздно-шатайки и буйного поведения. Хотя, конечно, русского человека куда ни сунь, он топор в руки, да и пошел рубить себе новую избу. С другой стороны, там недалеко Малороссия с дешевым вином... Нет, нужен управляющий, а это деньги немалые. В общем, многих просто устрашала трудность переселения такого огромного количества крестьян; стали даже опасаться бунта. Все эти толки и рассуждения, как ни странно, привели к самым благоприятным последствиям для Чичикова. Пронеслись слухи, что он миллионщик. Жители города и так любили Чичикова, а теперь полюбили еще душевнее. Впрочем, они все были народ добрый, жили между собой в ладу, обращались меж собой как-то особенно простодушно.


Многие были не без образования: председатель палаты знал наизусть “Людмилу” Жуковского, почтмейстер вдался более в философию и читал Юнговы “Ночи”, прочие тоже были более или менее люди просвещенные: кто читал Карамзина, кто “Московские ведомости”, кто даже и совсем ничего не читал. Они так полюбили Чичикова, что он прямо не знал, как вырваться из этого города. Словом, его носили на руках. Особенное впечатление, как ни странно, Чичиков произвел на дам. “Дамы города NN были то, что называют презентабельны... Что же до того, как вести себя, соблюсти тон, поддержать этикет... то они в этом опередили даже дам московских и петербургских. В нравах они были строги, исполнены негодования противу всего порочного и всяких соблазнов, казнили без всякой пощады всякие слабости. Если ж между ними и происходило какое-нибудь то, что называют другое-третье, то оно происходило втайне. Еще нужно сказать, что дамы города NN отличались, подобно многим дамам петербургским, необыкновенною осторожностию и приличием в словах и выражениях. Никогда не говорили они: "я высморкалась", "я вспотела", "я плюнула", а говорили: "я облегчила себе нос", "я обошлась посредством платка". Чтобы еще более облагородить русский язык, половина почти слов была выброшена вовсе из разговора и потому весьма часто было нужно прибегать к французскому языку, зато уж там, по-французски, другое дело: там позволялись такие слова, которые были гораздо пожестче упомянутых”. Слово “миллионщик” произвело на дам просто магическое действие.


Они раскупили все товары и принялись наряжаться самым немыслимым образом, так что в церкви частный пристав приказал народу подвинуться подальше, чтобы не измялся широченный туалет ее высокоблагородия. Мало того — Чичиков получил таинственное любовное письмо. Он все пытался разгадать автора письма на балу у губернатора, пока вдруг не увидел губернаторскую дочь, шестнадцатилетнюю девушку, свеженькую блондинку с тоненькими и стройными чертами лица. Он ее уже видел однажды на дороге, когда их повозки столкнулись. Теперь Чичиков не мог уже ни на кого смотреть и ни о ком другом думать, так что дамы обиделись и “стали говорить о нем в разных углах самым неблагоприятным образом”. Между тем назревала очень большая неприятность. То ли из буфета, то ли еще откуда появился Ноздрев, который тут же и сообщил всем громогласно, что Чичиков торгует мертвыми душами. “Что Ноздрев лгун отъявленный, это было известно всем, и вовсе не было в диковинку слышать от него решительную бессмыслицу”, и все же... Чичиков расстроился, стал чувствовать себя неловко. Он не стал даже дожидаться ужина и уехал. “Неприятно, смутно было у него на сердце, какая-то тягостная пустота оставалась там”. А пока он мучился тревожными мыслями и бессонницей, “на другом конце города происходило событие, которое готовилось увеличить неприятность положения нашего героя”. Приехала Коробочка, чтобы узнать, почем в городе ходят мертвые души и уж не продешевила ли она.


ГЛАВА IX

“Поутру, ранее даже того времени, которое назначено в городе NN для визитов”, дама, которую автор решил назвать “дамой приятной во всех отношениях”, спешно едет к своей приятельнице, “просто приятной даме”, чтобы сообщить ей новость о приезде Коробочки: как Чичиков явился к ней ночью и потребовал, чтобы она продала ему мертвые души. Хозяйка дома вспоминает, что слыхала что-то про Ноздрева. У “дамы приятной во всех отношениях” на этот счет есть свои соображения: мертвые души — это выдумка для прикрытия, а на самом деле Чичиков хочет увезти губернаторскую дочь, а пособник его — Ноздрев. Дамы разъехались в разные концы города — и все закипело. Все удивлялись: зачем покупать мертвые души и при чем тут губернаторская дочка? “В городской толкотне оказалось вдруг два совершенно противоположных мнения и образовалися вдруг две противоположные партии: мужская и женская. Мужская партия, самая бестолковая, обратила внимание на мертвые души. Женская занялась исключительно похищением губернаторской дочки”.


Бедной блондинке очень досталось от матери, губернаторша приказала не принимать Чичикова ни под каким видом. Что касается мужчин, то некоторые решили, уж не прислан ли был Чичиков для какой проверки и под словами “мертвые души” подразумеваются больные, умершие в значительном количестве от повальной горячки. В это время в губернию как раз был назначен новый генерал-губернатор, так что все было возможно. И вообще в городе грешки водились, и каждый вспомнил о своих. “Как нарочно, в то время, когда господа чиновники и без того находились в затруднительном положении, пришли к губернатору разом две бумаги”: одна про фальшивомонетчика, скрывающегося под разными именами, а другая об убежавшем разбойнике. Тут все припомнили, что не знают, кто такой на самом деле Чичиков. Расспросили тех, кто продавал ему мертвые души, но яснее не стало. Петрушка и Селифан тоже ничего путного не сказали. Так что решено было собраться у полицеймейстера.


ГЛАВА X

Собравшись у полицеймейстера, чиновники замечают, как они все осунулись и похудели, фраки как будто сделались заметно просторней. В самом деле, и назначение нового генерал-губернатора, и полученные серьезные бумаги, и эти бог знает какие слухи... было от чего похудеть. “В собравшемся на сей раз совете очень заметно было отсутствие той необхомой вещи, которую в простонародье называют толком. Вообще мы как-то не создались для представительских заседаний. Во всех наших собраниях... присутствует препорядочная путаница... Только и удаются те совещания, которые составляются для того, чтобы покутить или пообедать. Например, затеявши какое-нибудь благотворительное общество для бедных и пожертвовавши значительные суммы, мы тотчас в ознаменование такого похвального поступка задаем обед всем первым сановникам города, разумеется, на половину всей пожертвованной суммы; на остальные нанимается тут же для комитета великолепная квартира... а затем и остается всей суммы для бедных пять рублей с полтиною...” Но нынешнее собрание было совсем другого рода. “Но при всем том вышло черт знает что такое...” Один говорил, что Чичиков делатель государственных ассигнаций, и потом сам прибавлял: “а может, и не делатель”; другой утверждал, что он чиновник генерал-губернаторской канцелярии, и тут же присовокуплял: “а впрочем, черт его знает, на лбу ведь не прочтешь”. Всех ошарашил почтмейстер, заявив, что Чичиков не кто иной, как капитан Копейкин. Рассказал он примерно вот что.


Повесть о капитане Копейкине

Во время кампании двенадцатого года ему оторвало руку и ногу. Распоряжений никаких насчет раненых тогда еще не было. Капитан Копейкин наведался к отцу, а тот говорит: “мне нечем тебя кормить, я сам едва достаю хлеб”. Тогда капитан Копейкин отправляется в Петербург, чтобы просить государя... А того в столице тогда еще не было, все наши войска были в Париже. Копейкин отправился к вельможе. Настоялся там в приемной вдоволь, часа четыре. В ответ на его просьбу вельможа говорит, чтобы наведался на днях. Через три-четыре дня Копейкин пришел снова. Вельможа ему и говорит, что надо ждать приезда государя, тогда будут сделаны распоряжения насчет раненых, а сам он ничем помочь не может. Решил Копейкин прийти все-таки еще раз и объяснить, что ему просто есть нечего. Приходит он, а ему говорят, чтобы пришел завтра. Наконец Копейкину удается проскользнуть с каким-то посетителем в приемную. Он объясняет вель-> може, что умирает с голода, заработать ничего не может. Он не может ждать прибытия государя. “Не сойду с места, — говорит Копейкин, — пока не дадите резолюцию”. Вельможа отправляет его за казенный счет на место жительства. Так и пропали слухи про капитана Копейкина. Но не прошло и двух месяцев, как появилась в рязанских лесах шайка разбойников.



Сколько родилось в тебе чудных замыслов, поэтических грез, сколько перечувствовалось дивных впечатлений!.. Но и друг наш Чичиков чувствовал в это время не вовсе прозаические грезы. Посмотрим, что он чувствовал. Сначала он не чувствовал ничего и поглядывал только назад, желая увериться, точно ли выехал из города; но когда увидел, что город уже давно скрылся, занялся только одной дорогой, посматривая только направо и налево... Наконец и дорога перестала занимать его, и он стал слегка закрывать глаза и склонять голову к подушке”. Автор, признается, этому даже рад, находя, таким образом, случай поговорить о своем герое.


Происхождение Чичикова темно и скромно. Отец его, бедный дворянин, был постоянно болен. “Жизнь при начале взглянула на него как-то кисло-неприютно, сквозь какое-то мутное, занесенное снегом окошко: ни друга, ни товарища в детстве!” Но однажды отец повез мальчика в город, где ему предстояло учиться в городском училище. Особенных способностей к какой-нибудь науке у Павлуши не оказалось; отличился он больше прилежанием и опрятностью; но зато оказался в нем большой ум со стороны практической. Он устроил дело так, что товарищи его угощали, а он их — нет, иногда припрятанное угощенье потом им же и продавал. Еще ребенком он умел отказать себе во всем. В общем он все время копил, притом с успехом, деньги, зашивая их в мешочки. В отношении к начальству он повел себя еще умнее. Сидеть на лавке так смирно, как он, не умел никто. Как только кончался урок, он опрометью бросался к учителю (самому строгому блюстителю дисциплины) и подавал ему треух; он выходил первый из класса и старался попасться ему раза три на дороге, беспрестанно снимая шапку. В результате таких стараний, при выпуске Чичиков получил аттестат и книгу с золотыми буквами за примерное прилежание и благонадежное поведение. В это время умер его отец, от которого ему осталась тысяча'рублей. В это же время выгнали из училища за что-то,учителя — блюстителя дисциплины. Он запил и опустился... Бывшие его ученики решили ему помочь и собрать денег. Павлуша Чичиков отговорился неимением.


Нет, Чичиков не был человек уж совсем черств и бессердечен, он умел чувствовать и жалость, и сострадание — но только не трогая отложенных денег. На жалком месте в казенной палате, куда Чичикову удается устроиться на службу, необычайно суровый начальник. Чичиков находит подход и к нему. Он знакомится в церкви с некрасивой дочерью начальника, становится вроде бы ее женихом и занимает вакантное место повытчика, то есть такое, какое занимал и ее отец. И тут же переезжает на другую квартиру. Это был самый трудный порог, через который он перешагнул. Дальше пошло легче.


Начинается кампания борьбы со взяточничеством. Чичиков чист как стеклышко — для него берут взятки секретари и писари. Потом он пристраивается в комиссию для построения какого-то капитального строения. Вместо строения получилось по красивому дому у каждого из членов комиссии. Но сорвалось. Чиновники были отставлены от должности. Продолжать карьеру стало трудно. Но Чичиков сумел. Он переехал в другой город и в конце концов устроился на таможню. Трудился с ревностью необыкновенной и прославился железной честностью. Его честность и неподкупность были неодолимы, почти неестественны. Чичиков получил чин, повышение и вслед за тем представил проект изловить всех контрабандистов, прося только средств исполнить его самому. Ему и поручили. У него была договоренность с одним чиновником и с бандой контрабандистов — и дело пошло. Оба чиновника уже скопили состояние. Но тут вдруг поссорились, и сотоварищ Чичикова погубил его, хотя и погубил одновременно себя. Суд, конфискация. Чичиков все-таки сумел припрятать десять тысяч, да бричку, да двух крепостных, Селифана и Петрушку.


Чичиков вновь принялся вести трудную жизнь, вновь ограничил себя во всем. В ожидании лучшего стал поверенным и как таковой должен был заложить одно очень расстроенное имение. Чичиков заметил, что половина крестьян вымерла, а ему говорят: “Да ведь они по ревизской сказке числятся?” Чичиков ответил, что числятся. Ну тогда4 в чем дело? И тут-то Чичикова осенило. Он может накупить мертвых душ на вывод сколько угодно. Как произвелись первые покупки, читатель уже видел. Стало быть, Чичиков подлец? Справедливее всего назвать его: хозяин, приобретатель. Приобретение — вина всего; из-за него произвелись дела, которым свет дает название не очень чистых.


“Вы боитесь глубоко устремленного взора... вы любите скользнуть по всему недумающими глазами. Вы посмеетесь даже от души над Чичиковым, может быть, даже похвалите автора: скажете: "Однако же кое-что он ловко подметил, должен быть веселого нрава человек!"”


Между тем Чичиков, проснувшись, остался недоволен тем, что Селифан едет еле-еле. Селифан приободрился и отшлепал несколько раз по спине чубарого, после чего тот пустился рысцой. Лошадки расшевелились и понесли, как пух, легонькую бричку. Тройка то взлетала на пригорки, то неслась духом с пригорков, которыми была усеяна вся столбовая дорога, стремившаяся чуть заметным накатом вниз. Чичиков только улыбался, слегка подлетывал на своей кожаной подушке, ибо любил быструю езду. “И какой же русский не любит быстрой езды?.. Эх, тройка, птица тройка, кто тебя выдумал? знать, у бойкого народа ты могла только родиться, в той земле, что не любит шутить, а ровнем-гладнем разметнулась на полсвета, да и ступай читать версты, пока не зарябит тебе в очи. И не хитрый, кажись, дорожный ^наряд, не железным схвачен винтом, а наскоро живьем с одним топором да долотом снарядил и собрал тебя ярославский расторопный мужик. Не в Немецких ботфортах ямщик: борода да рукавицы, п сидит черт знает на чем; а привстал, да замахнулся, да затянул песню — кони вихрем, спицы в колесах смешались в один гладкий круг, только дрогнула дорога, да вскрикнул в испуге остановившийся пешеход — и вон она понеслась, понеслась, понеслась!.. И вон уже видно вдали, как что-то пылит и сверлит воздух.


Не так ли и ты, Русь, что бойкая необгонимая тройка, несешься? Дымом дымится под тобою дорога, гремят мосты, все отстает и остается позади. Остановился пораженный Божьим чудом созерцатель: не молния ли это, ' сброшенная с неба? что значит это наводящее ужас движение? и что за неведомая сила заключена в сих неведомых светом конях? Эх, кони, кони, что за кони! Вихри ли сидят в ваших гривах? Чуткое ли ухо горит во всякой вашей жилке? Заслышали с вышины знакомую песню, дружно и разом напрягли медные груди и, почти не тронув копытами земли, превратились в одни вытянутые линии, летящие по воздуху, и мчится вся вдохновенная Богом!.. Русь, куда же несешься ты? дай ответ. Не дает ответа. Чудным звоном заливается колокольчик; гремит и становится ветром разорванный в куски воздух; летит мимо все, что ни есть на земле, и, косясь, постораниваются и дают ей дорогу другие народы и государства”.



Источник: http://www.litra.ru/shortwork/get/swid/00043301184919812810/page/1/

О сайте

Reshak.ru - сайт решебников по английскому языку. Здесь вы сможете найти решебники, переводы текстов, Java решебники. Практически весь материал, собранный на сайте - сделанный для людей! Все решебники выполнены качественно, в понятном интерфейсе, с приятной навигацией. Благодаря нам, вы сможете скачать гдз, решебник английского, улучшить ваши школьные оценки, повысить знания, получить намного больше свободного времени.
Главная задача сайта: помогать школьникам в решении домашнего задания. Кроме того, весь материал гдз английский совершенствуется, добавляются новые сборники решений, книги для учителя и учебники, решебники по изучению английского языка.

Информация

©reshak.ru По всем вопросам обращаться на электронную почту: admin@reshak.ru. При копировании материала ссылка на сайт обязательна.